Чтение онлайн

— Боже мой, — шепчу я. Я переворачиваю страницы обратно к рисунку девушки, прикованной к алтарю. Я протягиваю руку и провожу по линиям её лица. — На её месте могла быть я.

— Могла бы быть, — мрачно говорит Мия. — Если бы не тот факт, что городу пришлось, э-э-э, обновить свой имидж в начале 20-х годов. Похоже, что они продолжали нести эту чушь о жертвоприношении девственниц на протяжении всего индустриального века, вполне возможно. Но потом...

Она достаёт стопку газет и книгу со сканами ранних газетных вырезок.

— На самом деле, мы должны поблагодарить здешних библиотекарей. Как им удалось всё это здесь сохранить? Они, должно быть, хотят от этого избавиться.

— Может быть, так, а может, и нет. — Я открываю книгу на странице, которую она отметила стикером. — Я не думаю, что их что-то смущает. Насколько я знаю, они на самом деле не пытаются это скрыть. Ни от кого из присутствующих. Может быть от кого-то, из внешнего мира.

— В начале 20х годов была статья именно об этом, о внешнем мире. Ричард Блэкмур, тогдашний городской голова, был арестован в связи с убийством Элис Плимут, девочки, которая пропала без вести и чьи родители очевидно, не разделявшие городских ритуалов, вызвали полицию в пригороде Блэкмура. Конечно, он вышел сухим из воды, — говорит Мия, указывая на другую статью. — Они ни за что не хотели, чтобы это сохранилось. Но потом... — она переворачивает страницу. — Посмотри на это.

Семья из Плимута найдена мёртвой в результате очевидного убийства-самоубийства на могиле дочери.

— Не может быть, чтобы это было на самом деле убийство-самоубийство. — Я смотрю на неё, чувствуя, как по телу пробегает холодок, когда приходит осознание. — Он приказал убить их за то, что они вынесли всё за пределы города.

— Конечно. Но после этого, похоже, ритуал изменился. Должно быть, именно тогда они начали приносить в жертву девственность, а не самих девственниц. Та черно-белая фотография в пачке, которую ты нашла, относится к 20-м годам, не так ли?

— Да. — Я провожу пальцами по фотографии Элис Плимут в одной из статей. Она выглядит симпатичной, у неё короткие волосы в стиле «флейппер», губы накрашены губной помадой в форме бантика, которая была популярна в то время. — Должно быть, это была девушка, которая пришла за ней.

— Они, вероятно, переделали ритуал, чтобы скрыть это и убедиться, что между ними нет никакой связи.

Меня слегка подташнивает. Одно дело – представлять жертвоприношения сотни лет назад, во времена, которые даже не кажутся реальными. Другое дело – увидеть газетную статью десятилетней давности, кажется, что это было не так уж и давно, и осознать, что девушка, о которой идёт речь, умерла насильственной смертью, убитая во время ритуала, жертвой которого я стала не так давно.

Ещё одна причина чувствовать себя виноватой в том, что я жива, а она нет. Что моей «жертвой» было просто желание заняться сексом с парой хулиганов, с которыми, кстати, мне сейчас очень нравится заниматься сексом.

Я представляю Элис, связанную и напуганную, без тени сомнения знающую, что она умрёт, когда они приставили кинжал к её горлу. Я представляю, как прадеды Кейда, Дина и Джексона прикасаются губами к её крови, разбрызгивая её по земле. Я представляю, как жители Блэкмура соглашались с этим ужасным ритуалом, почему-то полагая, что это оправдано тем, насколько процветающим продолжал оставаться Блэкмур, насколько безопасным и предположительно свободным от преступности городом.

Но безопасным именно для кого?

Конечно, это небезопасно для Элис Плимут или безымянной девушки, которая последовала за ней, первой, отданной их сыновьям в качестве игрушки, её девственность была предложена в качестве альтернативы пролитию всей крови девственницы. Определенно, это было небезопасно и для меня, которая провела свои первые недели в доме Блэкмур в ужасе, которую похитили с той же территории, похитили, избили, изнасиловали и оставили умирать те же самые люди, которые должны были защищать наследников и их питомцев.

— Я собираюсь сжечь это грёбаное место дотла, — выдавливаю я сквозь зубы, закрываю книгу и тянусь за пачкой газет. Часть меня не хочет знать больше, чем я уже знаю, но я знаю, что не могу остановиться сейчас. Я чувствую, как меня гложет чувство вины, потому что прошлую ночь я провела, испытывая оргазм за оргазмом между потомками мужчин, которые совершали эти ужасные вещи. Потому что сегодня утром я снова легла в постель с одним из их сыновей. Потому что в глубине души мне нравятся унижения, наказания и нагоняи, но даже если бы я этого не делала, у меня никогда не было выбора. Ни у одной из этих девушек не было выбора.

Тот факт, что мне это нравится сейчас, не меняет того факта, что это рабство во всем, кроме названия, – обязательное сексуальное рабство без даты окончания контракта. И скольким девушкам на этих фотографиях это понравилось или пришло в голову? Всем? Почти наверняка нет. По крайней мере, некоторые из них, вероятно, обнаружили какие-то скрытые, тёмные желания, которые иначе никогда бы не были обнаружены, как это сделала я.

Но это не оправдание. И я снова чувствую, как сгораю от стыда за то, что мне это нравилось так сильно, как сейчас.

Я пролистываю газеты, но почти не вижу заметок. Не похоже, что игра получила широкое освещение в прессе, это уж точно. Но тут Мия ахает, и я испуганно поднимаю глаза.

— Боже мой. — Она пододвигает ко мне газету пятилетней давности. Заголовок статьи на первой полосе сразу же привлекает моё внимание.

Старший сын и наследник Сент-Винсента погиб в автокатастрофе.

Моё сердце чуть не останавливается в груди.

— Ты знала, что у Кейда был старший брат?

Я качаю головой, с трудом сглатывая. Там есть цветная фотография старшего Сент-Винсента, фотография из ежегодника. Он очень красивый, с аккуратной стрижкой и более светлыми волосами, чем у Кейда, одет в поло и широко улыбается. У него такие же зелёные глаза, но они не злые, как у Кейда, какими они почти всегда бывают. Он выглядит довольно милым парнем, хотя я не могу толком понять его характер по сохранившейся фотографии.

— Дин и Джексон не говорили тебе?

Я снова качаю головой, с трудом подбирая слова.

— Нет, — говорю я наконец.

— Так что же происходит, если один из них старше любого из детей в других семьях? — Мия заглядывает в статью. — Игра все ещё существует? Ждут ли, пока другие мальчики подрастут? Как это вообще работает?

— Чёрт меня побери, если я знаю. — Я снова смотрю на фотографию. Даниэля Сент-Винсента. Я действительно понятия не имею, что произошло бы с городом, если бы он остался жив, если бы он просто унаследовал его как старший ребёнок во всех трёх семьях, если бы у этого поколения никогда не было игры, моя жизнь могла бы сложиться совершенно по-другому. Я даже не знаю, что я чувствую по этому поводу. Мне бы хотелось, чтобы моя жизнь никогда не заканчивалась в руках Дина, Кейда или Джексона, но я не уверена, что смогу это сделать. Я не уверена, что изменила бы это, и осознание этого ощущается как удар под дых, когда я смотрю на газету.

Это что, какой-то грёбаный Стокгольмский синдром, или я действительно влюбляюсь в них?

— Афина? — Мия с тревогой смотрит на меня. — Ты в порядке?

Я молча киваю. Я думаю о том, каким всегда злым бывает Кейд, о кипящей ярости, которая скрывается под его взглядом. Я думаю о шрамах на его спине, о слоях заживающих и вновь открывающихся ран, и снова чувствую, как глубоко в животе у меня все переворачивается. Это как-то связано со смертью его брата. Я просто знаю это. Как-то связано с тем фактом, что ему никогда не суждено было стать наследником Сент-Винсента.