Чтение онлайн

Нечего было бояться, пока поезд не остановился, никто не стал бы искать нас на крыше поезда в темноте. В то время беспризорные предпочитали орудовать на перевалочных станциях. Как кочевники, нигде подолгу не задерживались, переезжали с места на место по железной дороге. Обычно контролеры предпочитали с нами не связываться и, зави-дев нас, просто предупреждали пассажиров следить за своими чемоданами. Они знали, что беспризорные не ездят в одиночку и что мы можем отомстить. Если беспризорного доставляли в милицейский участок, новость быстро распространялась. Неважно, поймали Ваньку или Петьку: важно, что это был один из нас. Рано или поздно арестовавший беспризорного получит нож в спину или попадет под поезд.

Вдали появились огни — мы приближались к станции. С узлами на спине мы спустились с крыши, а когда поезд стал замедлять ход, спрыгнули на рельсы и побежали по насыпи12. Как залезть в квартиру

Квартирные кражи были явлением частым, но очень рискованным, потому что хозяева могли в любой момент поймать воришку. Необходимо было соблюдать максимальную осторожность и иметь пути отхода, то есть хорошо готовиться к делу. В рассказах самих героев часто упоминаются хитрости, к которым прибегали мальчишки: если поймают, нужно объяснить, как они оказались в квартире и что у них не было намерений ее обокрасть. В Болшевской трудовой коммуне, как вспоминает ее директор Матвей Погребинский в книге «Фабрика людей» (1929), бывший беспризорный Мишка Ходок однажды вечером рассказал о своем методе ограблений.

Вот раз пошел я на Кудринскую площадь. Там на углу дом такой есть, раньше богатейший буржуй жил, а теперь, видать, народ советский. Хожу, значит, по коридору, слышу шумит примус. Взошел наверх, примусочек притушил, да с покупочкой вниз. Только я успел выйти со двора и поравняться с кооперативом, а за мной мужчина бежит, здоровый такой. Тут мои ноги загудели, запросились: «Бежим, дескать, Мишка а то засыпемся», а голова сообразила, поумней она ног, значит, ну, и сообразил — ножки попридержал я, остановился и в конце кооператива поглядываю. Пальто-то у меня широкое, а под ним примусок к поясу привешен, не видно его. Повернулся даже, так прямо на гражданина посмотрю и опять в окошечко. Гражданин поглядел на меня, видит за спиной у меня бидон, в котором молоко разносят, ну и подозрения никакого, прошел мимо. Вот, братцы, выходит так — на все соображение нужно. Не захвати я бидончик, тут и пропал бы. А то так бывает: в квартиру зайдешь, начнешь работать, а тут хозяин нагрянет, а у меня бидончик, имею, стало быть, оправдание, молоко, дескать, продаю, а для крепости у меня в бидоне две кружечки молочка, водичкой разведенные13. В колонии

Беспризорные воровали везде, даже в колониях, куда их помещали на перевоспитание: старшие тащили у младших кусок хлеба или потрепанную одежонку, мальчики воровали у девочек. Не говоря уже о педагогах, которых обкрадывали с завидной регулярностью. Но поскольку добыча в любом случае была скудной, воспитанники, в нарушение дисциплины, утром уходили в ближайший город или деревню «работать» на рынках, на улицах, в квартирах. К вечеру они возвращались обратно и кутили, разжившись краденым: еда, алкоголь, сигареты, наркотики. В 1926 году трудовую колонию для беспризорников и несовершеннолетних преступников, которую возглавлял А. С. Макаренко, перевели из Полтавской области в Куряжский монастырь под Харьковом. Там уже была детская колония, которую Макаренко предстояло реорганизовать. В учреждении, где работало сорок педагогов и жило около четырехсот ребят, был полный беспорядок, настоящее «бандитское гнездо», как вспоминал позднее Макаренко в «Педагогической поэме». Вот что он увидел, когда приехал осмотреть колонию в Куряже:

Мы вошли в спальню. На изломанных грязных кроватях, на кучах бесформенного мусорного тряпья сидели беспризорные, настоящие беспризорные, во всем их великолепии, и старались согреться, кутаясь в такое же тряпье. У облезшей печки двое разбивали колуном доску, окрашенную, видно, недавно, в желтый цвет. По углам и даже в проходах было нагажено. Здесь были те же запахи, что и на дворе, минус ладан14.

Во время знакомства с колонией Витька Горьковский из команды Макаренко рассказывает о том, как ведут себя старшие — «глоты» (это слово, означающее «жадный», «алчный», в переносном смысле использовалось для названия кулаков-эксплуататоров, а также криминальных авторитетов):

Витька вдруг прищурился и рассмеялся:

— А теперь знаете, что они изобрели, гады? Пацаны их боятся, дрожат прямо, так что они делают: организаторы, понимаете! У них эти пацаны называются «собачками». У каждого несколько «собачек». Им и говорят это утром: иди, куда хочешь, а вечером приноси. Кто крадет — то в поездах, а то и на базаре, а больше таких — куда там им украсть, так больше просят. И на улицах стоят, и на мосту, и на Рыжове. Говорят, в день рубля два-три собирают. У Чурила самые лучшие «собачки», — по пяти рублей приносят. И норма у них есть; четвертая часть — «собачке», а три четверти — хозяину. О, вы не смотрите, что у них в спальнях ничего нету. У них и костюмы, и деньги, только все попрятано. Тут на Подворках есть такие дворы, и каинов сколько угодно. Они там каждый вечер гуляют15. Вожаки

Вне колоний, в группах беспризорников, промышляющих карманными кражами и воровством, была жесткая иерархия. Об этом нам рассказывает Коля Воинов. Недавно освоивший воровское мастерство, после первой неудачной попытки ограбления он чудом избежал расправы.

Позже я узнал, что среди беспризорных были «вожаки», юноши в возрасте семнадцати-восемнадцати лет. Мои спасители были как раз из этой категории. Они, «вожаки», не воровали, а посылали младших «на работу» и присматривали за ними. Просто одетый, «вожак» смешивался на рынке с толпой и, увидев наметанным глазом хорошую возможность, отправлял мальчика «работать». Ребенку легче остаться незамеченным в толпе. Вожак наблюдал издалека. Если у мальчика все получалось, он делился добычей с «вожаком»; если его же воришка был пойман, «вожак» спешил ему на помощь. Сцена разворачивалась так:

— Товарищ, тебе не стыдно бить ребенка? Ты что, с луны свалился? Разве ты не знаешь, что в Советском Союзе бить детей запрещено?

— Не лезь не в свое дело. Я схватил его за руку в своем кармане.

— Ты с ума сошел! Мальчик тебя просто толкнул, а ты стал его бить. Как тебе не стыдно, товарищ!

Обиженный гражданин начинает возмущаться. Поднимается суматоха, подходит милиционер. «Свидетель» жалуется на «культурную отсталость» народа: ведь он защищает слабых и детей. Часто дело заканчивалось тем, что милиционер делал выговор жалобщику, а если «вожак» не унимался, мог даже доставить потерпевшего в отделение милиции. Законопослушные граждане знали, что приятели беспризорника будут мстить, поэтому часто избегали открытого противостояния16.

Беспризорные чтили и в то же время боялись своего «вожака». Он был для них как отец или старший брат: если его арестовывали либо он уезжал в места более доходные и безопасные, группа переживала кризис и надеялась, что вскоре появится новый «вожак». Язык беспризорных

Единственное психологическое исследование беспризорных, выполненное с использованием надлежащей научной методологии, провел в 1926–1927 годах Александр Лурия и его сотрудники из Академии коммунистического воспитания. Результаты были изложены в книге «Речь и интеллект деревенского, городского и беспризорного ребенка», опубликованной в 1930 году17. Лурия принадлежал к кругу психологов, сформировавшемуся вокруг Льва Выготского, который в те годы занимался исследованием высших психологических функций и разрабатывал теорию, впоследствии названную культурно-исторической: в ней подчеркивалось влияние исторических, социальных и культурных факторов на развитие человеческого разума. В то же время Лурия проводил эксперименты, разрабатывая метод, который мог быть использован для расследования различных преступлений, от кражи до убийств. Метод основывался на регистрации двигательной активности, связанной со словами, произносимыми подозреваемым в ответ на нейтральные или значимые слова, связанные с преступлением, — своеобразный детектор лжи. Среди испытуемых были и беспризорные. Можно отметить два результата, представляющие особый интерес для психологии. Во-первых, ответы деревенских и городских детей были достаточно однотипны и в целом отражали условия, в которых жили данные группы детей, тогда как ответы беспризорных демонстрировали большое разнообразие. Не выявлялась группа преобладающих слов. Например, если на слово «дом» большинство деревенских детей отвечали «амбар» или «сарай», то беспризорные давали разные ответы: «мама», «изба», «комната», «кошка» и т. д. Второй результат выявил характеристику, которая объединяла беспризорных и делала их отдельной социальной группой: это сленг. Слова из разных языков — русского, украинского, узбекского, татарского и других — смешивались со словами и выражениями преступного мира. Непонятный жаргон нередко оказывался мощным препятствием для людей, которые интересовались положением этих детей и стремились к диалогу с ними. Матвей Погребинский в книге «Фабрика людей», передавая речь беспризорных, часто использует сноски, чтобы объяснить значение ряда терминов. Первый, с которым мы сталкиваемся на страницах его книги, термин «фраер», объясняется как «тот, кто ничего не понимает в воровском мире: простак». Сегодня из литературы о ГУЛАГе нам хорошо известно это слово из уголовного (блатного) жаргона: фраер — человек неопытный и наивный, тот, кого можно легко обмануть, потенциальная жертва бандитов, сидевших в исправительно-трудовых лагерях. Ряд страниц в книге Маро (М. И. Левитиной) также отводится жаргону беспризорных, как для того, чтобы отметить их особенность, так и для того, чтобы помочь работникам детских учреждений общаться с беспризорниками в детских домах, колониях и тюрьмах. Маро приводит как уже существующие слова, значение которых было изменено, так и настоящие неологизмы, например используемые для обозначения чисел или различных категорий воров18.

Кража яблока или тряпья, которым можно прикрыть тело, могла восприниматься как спонтанное действие начинающего беспризорника, но на самом деле воровство было настоящей профессией, для которой, как показано в автобиографии Воинова, требовалось обучение, и его беспризорные проходили либо в банде, либо в тюрьме. В повести Шишкова Филька оказывается на «курсах воровства» и изучает связанную с этим терминологию.

Когда он шел в реке умываться (Филька всегда умывался с мылом), его внимание обратила группа беспризорников: они то прятались в кустах, то сходились в кучи и, проделав какую-то игру, быстро разбегались.

— Это что? — спросил он.

— Фабзауч, — ответили ему со смехом.

Филька стоял столбом и ничего не понимал. Потом догадался, что это своеобразные курсы воровства. Какой-то незнакомый Фильке шкет сдавал экзамен на «ширмача», его звали Костя Шарик, он был толстенький, лет тринадцати подросток, с красивой, круглой, быстроглазой мордочкой и пухлыми губами, одет он в матросскую рубашку и черные, в заплатках, брюки-клеш. Босой. Он ловко вырезывал у товарищей карманы, проворно «ставил ширму», т. е. передавал краденое соседу, а тот — другому беспризорнику. Костю Шарика схватывали «мильтоны», но улик не было, он выходил из воды сух, как гусь. Подошедший к Фильке Степка Стукни-в-лоб давал ему, как спец, исчерпывающие объяснения.