Чтение онлайн

Ватару закрыл глаза. Потом стиснул зубы. Из-за стиснутых зубов раздался какой-то странный, печальный звук. Внезапно он издал что-то вроде звериного рыка и мигом взгромоздился на меня верхом. Блузка слетела вниз. Ватару стал водить по моей коже губами, слегка покусывая и одновременно пытаясь обеими руками задрать подол моей юбки.

Кроватные пружины натужно заскрипели. Ничего уже не соображая, я стала тихонько им подвывать. Ватару был похож на подростка, который совершенно не знал, что он намерен делать дальше. В нем чувствовалась та особая юношеская растерянность, которая возникает, когда человек в порыве безрассудства начинает что-то делать и вдруг забывает, чего именно ему хотелось, смущается, но все равно продолжает двигаться напролом.

Из-за его мягкой шевелюры я не видела ничего вокруг. Каким-то шестым чувством я вдруг поняла, что Ватару, наверное, никогда еще не имел телесной близости с женщиной. Но вслед за этим я сразу вспомнила о Сэцуко, и подумала, что он, должно быть, просто не мог заниматься плотской любовью ни с кем, кроме своей сестры.

В тот момент, когда Ватару коснулся моих трусиков, я громко крикнула: «Перестань!» И как только я это крикнула, у меня на глазах выступили слезы. Рука Ватару замерла, словно от испуга. В свете огонька от керосиновой печки наши гротескные фигуры отбрасывали на стену черные тени.

Все так же глядя в потолок, я прикусила губу. В носу пощипывало от желания заплакать. При этом я даже не понимала, к чему эти слезы. В голове неотвязно вертелись мысли о Сэцуко. К этому времени мои подозрения о том, что Сэцуко и Ватару связаны узами физической близости, достигли своего апогея.

— Это Сэцуко-сан? — капризным, словно маленькая девочка, тоном спросила я. — Это ведь из-за нее ты мучаешься? Потому что ты не можешь любить никого, кроме нее?

— Что ты такое говоришь? — тихо сказал Ватару.

— Я все знаю. Ты любишь Сэцуко-сан. И не как сестру, а как женщину. Я поняла это с тех пор, как мы с ней первый раз встретились.

Ватару долго ничего не отвечал. Он тихонько взял мою мохеровую кофту и укрыл меня сверху до пояса, а сам с безучастным видом отодвинулся подальше. Шмыгая носом, я продолжила:

— Но это ничего. Даже если это так, мне все равно. Абсолютно все равно. Такое часто бывает. Брат и сестра переживают вместе трудное детство, а потом влюбляются друг в друга — ничего удивительного.

— Дура! Что ты себе насочиняла! — выпалил Ватару. — Мы с сестрой никакие не любовники.

Я поднялась и села на кровати.

— Хорошо. Тогда скажи мне, кого ты в таком случае любишь, а? Ответь.

Тогда я так и не успела услышать его ответ, и в некоторым смысле это можно назвать просто счастливым случаем. Я пристально смотрела на Ватару. Бросив на меня ответный взгляд, он только было вознамерился что-то сказать, как вдруг в гостиной начал трезвонить телефон. В наполненном тишиною доме его трели звучали еще сильнее, чем обычно. Я поправила задранную юбку и встала с кровати.

У меня не было ни малейшего желания подходить к телефону, но по мере того, как ко мне возвращалось чувство реальности, я испугалась, что это может быть тетка. Что если у нее изменились планы, и она звонит, чтобы сказать, что ей можно не идти на банкет и она сейчас же возвращается домой?

В этом случае до теткиного прихода мне нужно было бы выпроводить Ватару, помыть чайные чашки и привести все в прежний вид. Короче говоря, следовало стереть все следы пребывания моего гостя. Причем сделать это немедленно.

Я хотела пробыть наедине с Ватару до самого вечера. И мне, в общем-то, было все равно, кого он на самом деле любит. Я уже жалела, что задала этот глупый вопрос. Мне очень не хотелось его терять. Более того, именно тогда я окончательно поняла, насколько сильно я сама его люблю, и насколько я его хочу. Какая разница, каким манером он меня ласкает. Все равно это лучше, чем ничего.

— Мне нужно подойти к телефону, — тихо пробормотала я, торопливо набрасывая кофту и поправляя лифчик, который до того момента так и оставался некрасиво сдвинутым кверху. Если тетка и впрямь задумала вернуться, подумала я, то мне с Ватару придется уйти на улицу. Никаких других мыслей в тот момент у меня в голове не было.

Телефон продолжал настойчиво трезвонить. Я пулей вылетела из комнаты, пронеслась по коридору и вбежала в гостиную. Как только я схватила трубку, с меня слетела едва наброшенная кофта. Стоя в одном нижнем белье, я сказала:

— Алло?

В трубке раздался звук проваливающейся монетки, и чей-то до ужаса монотонный и ледяной голос спросил:

— Это дом госпожи Нома?

Свободной рукой я подобрала с пола кофту и, скомкав, прижала ее к груди. Мне не потребовалось много усилий, чтобы узнать этот голос.

Ради приличия недолго посмеявшись, Юноскэ сказал:

— У тебя сегодня день рождения? Поздравляю!

— Спасибо, — ответила я.

— Ну и как? Какие ощущения в восемнадцать лет?

— Только то, что мне уже исполнилось целых восемнадцать, — я вспомнила, что стою в одном белье и фальшиво засмеялась. — Я еще в начальной школе думала, что умру, когда мне стукнет двадцать. Так что еще два года.

— А когда тебе исполнится двадцать, ты решишь умереть в тридцать. А наступит тридцать, и ты непременно захочешь жить долго-долго.

— Да, наверное, так и будет, — я снова рассмеялась визгливым смехом.

Между нами повисло недолгое молчание. Затем Юноскэ нарочито прокашлялся и спросил:

— Ватару у тебя?

— Да.

— Ты не могла бы позвать его к телефону? С Сэцуко-сан случилась ужасная беда.

— Что такое?

Юноскэ снова ненадолго замолчал.

— Она попала в больницу.

— Что?!

— Только что принесли телеграмму для Ватару от Араки-сан. В общем… похоже, она пыталась покончить с собой.

Второпях что-то ответив, я выпустила из рук трубку и, пробежав по коридору, влетела в свою комнату. Ватару, словно громоздкая черная тень, свернувшись калачиком, лежал на кровати. Как только я сказала ему, что Сэцуко попала в больницу, он в мгновение ока вскочил на ноги и помчался к телефону.

Закончив говорить с Юноскэ, он спросил меня, можно ли ему позвонить в Токио. Отказать я не могла. Ватару набрал номер больницы, продиктованный Юноскэ, вызвал Араки, который находился рядом с Сэцуко, и долго с ним разговаривал. В гостиной было не натоплено, и от неподвижного стояния можно было промерзнуть до костей. Ватару говорил только два слова: «да» или «понятно». Эти слова, как обледеневшие кубики, россыпью раскатывались по холодной комнате.