Чтение онлайн

Всякий раз, когда я взглядывала на него в то время, как он останавливал взгляд на ребенке, он сейчас же делал вид, что смотрит мимо него. Как будто ему было стыдно, если я поймаю его взгляд.

И я делала вид, что не замечаю его взгляда, и говорила о том, что думаю поехать на работу куда-нибудь ближе к югу, где больше солнца.

Говорят, что у молодых отцов бывает вначале некоторая неловкость и как бы целомудренная стыдливость при виде собственного ребенка, когда они еще не привыкли к мысли, что это их ребенок.

Но у него, конечно, было не одно это. Этот ребенок был его "виною" передо мной и потому, может быть, у него не хватило духа заговорить о нем, даже когда выяснилось отсутствие неприятной для каждого мужчины ответственности.

Он просидел со мной целый час и ушел. Прощаясь, он положил мне руку на плечо, и, посмотрев несколько времени молча мне в глаза, сказал:

– - Молодец ты!...

IV

Вчера, наконец, произошел разговор о том, что лежало между нами до сих пор непроходимой чертой -- о ребенке.

Один раз я взяла мальчика на руки, и он, сжимая и разжимая свои пухленькие ручонки, опоясанные складочками около кистей, протянул одну из них к лицу Александра и неожиданно схватил его за нос.

– - Нельзя так... дяде больно,-- сказала я, отводя его руку.

И увидела, как Александр при слове "дядя" быстро оглянулся и несколько времени смотрел на меня сбоку, сощурив глаза.

Я сделала вид, что не замечаю его взгляда.

– - Неужели это мой?
– - спросил он, усмехнувшись.

– - Ну, конечно,-- ответила я просто.

– - Как-то чудно... ведь это гражданин,-- сказал Александр, с каким-то преувеличенно-ироническим недоумением произнося это слово, точно за этим хотел скрыть свое смущение и неловкость.

Он, очевидно, думал, что я воспользуюсь таким трогательным обстоятельством и заговорю с ним, как с отцом нашего ребенка, как с мужем, вернувшимся ко мне. Но я положила маленького и, погрозив ему пальцем, заговорила о другом, о своих планах, о будущем малютки, совершенно не соединяя себя с ним, с Александром.

Он несколько времени сидел, опустив голову, и нервно покачивал носком сапога, как будто он вдруг почувствовал себя чем-то задетым.

– - А ведь я все-таки ему не дядя,-- сказал Александр, прикусив губы и не поднимая головы,-- как-никак, я тоже имею к нему кое-какое отношение...

– - Очень небольшое,-- возразила я,-- во всяком случае, не такое, о котором ему приятно будет узнать, когда он вырастет.

Он покраснел и, ничего не возразив, сухо спросил:

– - Когда же ты думаешь уехать на свою новую (он замялся)... на новую работу?

– - Недели через две, когда... зацветет черемуха,-- ответила я, улыбнувшись.

В его лице что-то дрогнуло, как будто он не знал, что я хочу этим сказать.

– - Ты, может быть, пришлешь мне свой адрес?-- спросил он несмело. В ожидании ответа, не поднимая головы и опять прикусив губы, он чертил сапогом полукруг по песку.

Я ответила не сразу.

А он, истолковав, очевидно, мое минутное молчание, как отказ, сейчас же, покраснев, добавил торопливо:

– - Мне просто не хотелось бы терять тебя из вида...

– - Да нет, зачем же,-- ответила я.

Мы распрощались, так как ему нужно было с первым же поездом уезжать к месту работы.

Я попрощалась с ним с искренней сердечностью, но почему-то даже не спросила, увижу ли я его еще раз.

А он, задержав мою руку в своей, испытующе близко смотрел мне то в один глаз, то в другой, как будто хотел найти во мне что-то, кроме той спокойной, дружеской улыбки, с которой я смотрела на него.

Наконец, он крепко, как мужчине, сжал мне руку и, ничего не сказав, медленно пошел, не оглядываясь.

А я вернулась домой.

Я жила целый вечер впечатлением этой встречи и все думала, хорошо ли я поступила. Я не знаю... Но я совершенно не чувствую беспокойной раздвоенности и тоскливой пустоты одиночества после его отъезда, а ощущаю необъяснимую крепость жизни в себе, внутреннюю полноту и свободу.

ХОРОШАЯ НАУКА

Этюд

В понедельник все были несколько взволнованы неожиданным событием: в соседней слободке в ночь на воскресенье зарезали в саду четырех человек.

– - Прямо почем зря стали резать,-- сказал кузнец, прибежавший из своей кузницы в фартуке и валенках послушать, что рассказывали два Митьки, как всегда первые принесшие это известие.

– - Да за что же они их, ироды?
– - сказала, всплеснув руками, старушка Аксинья.

– - Сад им общество сдало восьми человекам, да промахнулось,-- сказал рыжий Митька,-- взяли с них 300, а там яблок-то оказалось на большие тыщи, ну и испугались, что те много пользуются...

– - ...Надумались было отнять сад, либо надбавить цену,-- вставил черный Митька, а те говорят: раньше чего глядели? И ружья наставили на них. Ну те отступились, а ночью пришли да четырех и прирезали.

– - Ловко!
– - крикнул Андрюшка, сбив картуз назад с вьющегося расчесанного вихра.

На него оглянулись.

– - Чего ты, домовой? Ай уж ошалел совсем, прости, господи...-- сказала старушка Аксинья, держа на груди руки под холстинным фартуком и повернувшись к Андрюшке.

– - А что ж!..-- сказал Андрюшка и, сплюнув, отошел в сторону.

– - До чего озверел народ, господи, батюшка.

– - Прямо звери дикие. Ему теперь за копейку ничего не стоит человека зарезать.

– - Мудрость какая,-- сказал Андрюшка, сев в стороне на бревно.

На него не обратили внимания, только Аксинья повернулась к нему, что-то хотела сказать ему, очевидно, сильное, потому что у нее дрожали губы, но потом с гневом отвернулась, ничего не сказав.

– - Прежде, бывало, человечью кровь пролить хуже, чем самому умереть,-- сказал старик Софрон.

– - Прежде -- страсть,-- кузнец старый нечаянно пристрелил человека и на суде его оправдали, а бывало, идешь мимо него, глянешь,-- и даже жутко как-то станет: человека у_б_и_л. И так с ним до смерти осталось: вроде, как печать какая...