Чтение онлайн

–  Ты поразговаривай еще, как раз кочерги отведаешь.

–  Не попадешь, - равнодушно сообщил злыдень, усевшись на шестке, где хозяйка выставила сушиться корчаги для молока.
– А посуду собственную переколотишь.

–  Ну, работничка бог послал!
– проворчал Пахом.
– Ты ему слово, он тебе десять…

–  Меня никто не посылал!
– завопил злыдень.
– Я сам пришел, на твои посулы купившись. Кто меня кормить обещал?

–  Вон, фрикадели тухлые в поганом ведре плавают, - не остался в долгу Куваротов.
– Сам приволок, сам жри.

–  Благодарствую за угощение, хозяин, - подпел злыдень, кланяясь.

–  Хватит болтать, - осадил нечистого Куваротов.
– Вот тебе другое задание. Принеси-ка ты мне клад, да такой, которому хозяев уже не сыскать. Старинный чтобы был.

–  Где клад лежит - знаю, а принести не могу, - злыдень распушил кисточку на хвосте и принялся выбирать из нее воображаемые соринки..
– Не мое дело - землю копать. Хочешь, место укажу, а копай сам.

–  Поди, заговоренный клад, - догадался хозяин, - так просто и не взять?

–  Заговоренные клады только в сказках бывают, а у нас простые. Всего делов - взял заступ да выкопал.

–  Далеко идти?

–  Не, туточки он. За деревней - жальник, там он и закопан.

–  Тогда пошли.

Жальник - насыпной курганчик неведомых времен, находился поблизости. Когда-то он был разрыт, да ничего не нашли гробокопатели, кроме угольев да битых черепков. Однако разговоры, что лежит там золотой посуды сорок пудов и яхонтов полпуда, не утихали. Приписывали клад разбойнику Кудеяру, хотя кто таков Кудеяр, сказать уже никто не мог.

Злыдень привел Пахома не к самому жальнику, а малость в сторону, где возле старой грудницы никому не приходило в голову ворошить землю.

–  Тут он.

–  И глубоко зарыт?
– спросил Пахом, оглядывая груду стащенного с окрестных полей камня.

–  Как положено, три аршина.

–  А это, часом, не могила?

–  Нет, клад чистый. Ты еще радуйся, что он тут, а не под самой грудницей. Вот бы где помучиться пришлось - камни растаскивать!

–  Тут крапивы полно!

–  Я ее здесь не сеял, - сообщил злыдень.
– А ты что, Пахом Ав-деич, никак одетым копать вздумал?

–  А как надо?

–  Говорят, добрые люди за сокровищами голышом ходят.

–  Прохожие увидеть могут!

–  А ты думал, с чего такие вещи ночами делаются?

Куваротов поглядел на закатное солнце, на пустую дорогу, плюнул и принялся раздеваться.

–  Исподнее тоже снимать?

–  А как же! Ты на меня погляди: в чем мама родила, в том и бегаю.

–  Так ведь крапива!

–  Я тебя не неволю. Не хочешь - не копай.

Пахом Авдеич, чертыхаясь и постанывая, полез в крапиву. Белея телом, долго утаптывал указанное место, отбрасывал жгучие стебли лопатой. Злыдень, забравшись на верхушку грудницы, уселся на самом большом камне и осматривал окрестности.

–  Копай спокойно, Пахом Авдеич!
– призывал он.
– На дороге никого.

Повертелся, умащиваясь поудобнее, пробормотал под нос:

–  Надо же, как ловко придумалось: голым клад в крапиве искать… Уже и самому кажется, что так и должно быть.

–  Что ты там бормочешь?
– подал голос Куваротов.

–  За дорогой слежу. Все тихо, никого нет.

–  Что-то непохоже, чтобы здесь прежде копали. Земля плотная.

–  Слежалась за столько-то лет. Сам же просил, чтобы клад был старинный. Тут, когда татары подходили, один богач свое добро спрятал. А выкопать стало некому.

–  Какие татары? Тут их вовек не бывало!

–  Вовек - не бывало, а пять веков тому - так очень даже. А ты копай веселее, а то сейчас ребята коней в ночное погонят, заметить могут.

Некоторое время было тихо, только Пахом пыхтел, выбрасывая землю из ямы. Наконец сказал:

–  Ага! Вроде есть что-то.

Злыдень спрыгнул с камня и пошел смотреть.

Перемазанный Куваротов сидел в яме на корточках и пытался на ощупь определить, до чего сумел докопаться.

–  Труха какая-то…

–  Это сундук был, - пояснил злыдень.
– В нем одежда нарядная. Подыстлела малость. Рядом, в бадейках, зерно семенное, никак ячмень.

–  Какой ячмень? Тут земля одна!

–  А ты чего хотел? Погнило все за пятьсот-то лет.

–  Где клад?
– закричал Куваротов, замахиваясь лопатой. Злыдень проворно отскочил.

–  Вот он, клад. Одежа нарядная, зерно в бадейке. Очень даже хороший клад. Не без изъяна, правда, а кто у нас без греха?

–  Золото где?

–  Видали: золота ему захотелось… Тут места нищие, золота и прежде не бывало, и сейчас нет. Хочешь золота - иди в хлев и греби из-под коровы.

–  Убью поганца!
– взревел Пахом и, выбравшись из ямы, ринулся на злыдня. Тот стрелой взлетел на верхушку грудницы.

–  Хозяин! Срам прикрой, мальчишки в ночное скачут! Пахом взвизгнул и полез хорониться в крапиву.

Домой Пахом Авдеич вернулся далеко за полночь. Жена, ожидавшая главу семьи, в голос взвыла, увидав его плачевное состояние. Хорошо хоть батраки у Куваротова были из местных и жили по своим избам, а то ославили бы на всю деревню. Атак, жена, нюхнувши кулака, подавилась воем и больше не шумела.

Пахом Авдеич уселся на лавку и глухо сказал:

–  Все, лопнуло мое терпение. Я ему покажу, как надо мной шутки шутить.

–  А что я такого сделал?
– спросил злыдень, высунувшись из-за печки.
– Мое дело маленькое: прокукарекал, а там хоть трава не расти. Что ты велел, то я и сделал. Лучше просить надо было.

–  Батюшки-светы!
– снова взвыла Куваротиха.
– Что же это деется? До зеленых чертей допился, ирод!

Пришлось снова осаживать дурную бабу.

–  Значит, плохо тебе приказываю?
– мрачно спросил Пахом Авдеич, добившись какой-никакой тишины.
– Ну-ка, принеси мне барской еды на серебряном блюде!

–  Сейчас не могу. Баре отужинали, посуда вся помыта и в буфет убрана. Вот завтра, когда обедать сядут, это - пожалуйста…

–  Врешь поди… ну да ладно, обожду до завтра. А что ж ты, бесов сын, мне с кладом подлянку устроил?

–  Я не бесов сын, я злыдень, и папа с мамой у меня злыдни. А ты, что просил, то и получил.

–  Я клад просил. Где ж там клад, это ухоронка позабытая.

–  Позитивное знание не видит разницы между кладом и ухоронкой. Не веришь, ступай в сиянс-академию, там тебе скажут, что это синонимы.