Чтение онлайн

– Холодище!

Оттого, что вырвалось это у нас одновременно, и что холод не сковал, а только родил желание двигаться, работать, что жарко светило солнце над головой, и тишина вливала в сердца умиротворяющий покой, и еще от тысячи причин, до которых вовек не доискаться, нам стало до невозможности хорошо, и, поняв это, мы дружно улыбнулись.

– А хороша жизнь, Олег!
– воскликнул Джон.

– Прекрасна!
– подтвердил я.

Яхта закачалась на волнах, мы откатили на берег тележку, Джон сходил за мачтой. Пока я устанавливал легкое золотистое тиковое дерево в паз и натягивал растяжки, Джон принес белое парусиновое полотнище. Яхта была в приличном состоянии. Она выглядела живым существом, и я словно уловил биение ее нетерпеливого сердца (впрочем, это, по-видимому, тихо стучала волна о борт).

– Эх, сейчас бы ветерок!
– размечтался я.

– Не дрейфь!
– обнадежил Крэнстон.
– На Лунном озере ветер начинается ровно в шесть, едва солнце опустится за гору.

– Рыба здесь водится?

– Сколько душе угодно! Кстати, спиннинги - в широком выборе у тебя в комнате, - предупреждая мой вопрос, сказал Джон.
– Я не любитель этого дела, признаю лишь подводную охоту. У себя дома, в Австралии, это для меня - первое развлечение.

– И на акул охотился?

– На акул - нет. Акул у нас расстреливают из автоматов сверху, с лодок и катеров. На барракуд - да. Это - достойный соперник.

– Ладно, так уж и быть, поспиннингую один. Теперь можно позагорать...

Мы блаженствовали на раскаленном песке. Приятная истома овладела нами, лень было даже разговаривать. Я вспомнил, как мы познакомились.

Это произошло в Мехико-сити, в шестьдесят восьмом, на последней моей олимпиаде.

Да, это была моя третья олимпиада - после Рима и Токио, - и я подумывал о золотой медали. Тренировался без отпуска и выходных. Ольга Федоровна, тренер, как-то сказала, не то осуждая, не то жалея: "Ты сам себе хозяин, Олег. Знаю, что ты сделаешь по-своему, даже если я откажусь в знак протеста тренировать тебя. Но попомни мое слово: ты делаешь непоправимую ошибку - такой нагрузки не выдержал бы даже Геракл".

Что мне до Геракла, если я весь, как бутылка шампанского газами, был полон честолюбивым желанием добиться успеха, чего бы это мне ни стоило. Пусть тогда мало кто верил в меня - достаточно того, что я верил в собственные силы.

Меня попросили из сборной еще в январе, после того, как я не поехал в Цахкадзор на лыжный сбор. Хотя, честно говоря, никаких претензий у меня не было: если человек не понимает, что его век в спорте кончился, кто-то должен открыть ему на это глаза. Другой вопрос, что можно это было сделать мягче. Со мной же поступили круто, уповая, видать, на мой спортивный характер и волю. В один прекрасный день я получил письмо из федерации: "Уважаемый Олег Иванович! Плавательная общественность ценит Ваш вклад в дело развития отечественного плавания... Ваши заслуги... рекорды и победы... Вашу эстафету подхватила талантливая молодежь... мы всегда рады будем Вас видеть почетным гостем...".

"Почетный гость"... Эти слова разозлили меня, и уже в апреле в соревнованиях на приз "Комсомольской правды" я выиграл весь вольный стиль да еще с двумя рекордами Европы. Не стоило тогда давать волю чувствам, это я уяснил позже, в Мехико, когда меня, как ни просился, как ни отговаривался, что не потяну эстафету, что должен плыть только двести метров, - старший уговорил-таки. Эстафета меня доконала, и в финале я был последним...

Впрочем, тогда утром, разминаясь в тренировочном, тесном и маленьком, бассейне в олимпийской деревне, я еще не знал, что ждет меня вечером. Я просто озверел, когда кто-то торпедой врезался в меня, и едва не бросился в драку.

– Вы мне мешаете, - спокойно отозвался на мою тираду незнакомый спортсмен с щегольскими черными усиками.
– У меня вечером - финал.

– Смею вас заверить, сэр, - едва переводя дух от негодования, процедил я, - у меня тоже - финал.

– О, рад с вами познакомиться! Джонни Крэнстон. Австралия.
– Губы парня расползлись в приветливой улыбке.

– Романько Олег, СССР, - сказал я, чувствуя, как укладывается спать моя злость.

– Желаю вам успеха, Олег!

– Ни пуха ни пера, Джон!

Он с недоумением посмотрел на меня, видно, мой перевод русской пословицы на английский показался ему какой-то абракадаброй, но переспрашивать не стал.

Крэнстон первым (и, кажется, последним, кто сделал это в тот вечер) подошел ко мне, когда, раздавленный неудачей, я сидел на полу в душевой, вода хлестала по голове, потоки ее смывали мои слезы.

– Хелло, Олег!

Я поднял глаза и как сквозь туман увидел Крэнстона.

– Вы плыли о'кей! Загляденье. Потом, на последнем четвертаке, вас словно схватили за ноги. Спазм?

В голосе его я не уловил того отвратительного дешевенького сочувствия, которое так раздражает, и устало ответил:

– Нет, просто не хватило сил.

– А меня подвел Медисон, мой тренер. Я слишком верил ему. Теперь конец, уеду в Штаты. Я должен сделать спортивную карьеру.

– Сколько тебе?

– Послезавтра - восемнадцать.

– Еще можно успеть, Джон...

Он действительно уехал в Штаты.

– ...Я не говорил тебе, Олег, - открыв глаза, сказал Крэнстон, - что в Мельбурне мы купили двухэтажный домик в бывшей олимпийской деревне? Тот самый домик, где жили советские футболисты. И страшно этим гордился и приводил товарищей посмотреть... Но я выбрал плавание. В Австралии мальчишки становятся или бегунами, или пловцами...

– Я сойду после этих Игр. Сыт по горло и тренировками, и тренерами...
– Крэнстон замолчал, провожая взглядом белые пушистые облачка.

Три дня промелькнули незаметно. Мы плавали на яхте, я учил Джона азам парусной техники, и нас едва не положило парусами на воду, когда налетел шквал и на корме зацепился шкот.

Мы находились милях в трех от берега, и перспектива очутиться в довольно холодной воде вряд ли могла обрадовать. Собственно, испугался я не за себя - за Крэнстона, для него эта купель могла обернуться бедой.

Словом, я ринулся с носа, где возился со стакселем, через всю яхту, зацепился за шканцы ногой и с размаху, ссадив кожу на руке и правом боку, рухнул на пайолы, мгновенно - откуда только прыть взялась!
– вскочил, цепляясь за нависший над головой румпель, броском дотянулся до кормы и освободил шкот. И как раз вовремя, потому что гик уже вычерчивал белый пенный бурун.

Яхту резко "поставило на ноги", опасность миновала.

– Никогда б не поверил, что это так волнует!
– смеясь, сияя глазами, крикнул Крэнстон.
– Яхта превратилась в непокорного скакуна! Здорово!

Если б мы легли парусами на воду, - поумерил я восторг Джона, пришлось бы плыть за моторкой. Водичка же - сам знаешь...

– Я и не подумал об этом, - сник Джон, и лицо его снова стало отчужденным, как тогда, в первый день, когда он читал записку Джейн. Было бы чертовски глупо, если б я простудился... Нет, нет, это исключено, - закончил он после короткой паузы, обращаясь скорее к собственным мыслям, чем ко мне.

– Ничто не должно помешать тебе, Джон...

Я заметил: всякий раз, когда мы приближались к берегу, Джон с трепетным ожиданием вглядывался в него, точно надеялся увидеть там кого-то; и каждый раз, обнаружив, что его "меркурий" застыл в одиночестве и домик по-прежнему пуст, хмурился и замолкал.