Чтение онлайн

– Вы встречались с Джоном в тот день?
– спросил я.

– Конечно. Мы вместе плавали. Но Джон закончил раньше, кажется, почувствовал легкое недомогание. Такое бывает, когда ты в хорошей форме. Потом обедали вместе в олимпийской деревне. Больше мы не виделись. А потом - эта чудовищная новость...

– Вы тоже тренируетесь у Маккинли?

– Нет, - жестко, почти с ненавистью отрезал Лоусон.

– Но он - лучший тренер не только в вашем университете...
– сказал я, хотя и видел, как неприятен Лоусону разговор о Маккинли.
– Почему же вы?..

– Почему же я тренируюсь не у него? Вы об этом хотите спросить меня, не правда ли?
– Лоусон хмуро посмотрел на меня.
– Отвечу: я ненавижу Маккинли за то, что спортсмен для него - лишь подопытный кролик.

– Если хочешь достичь большего...
– начал было я, но Лоусон резко оборвал меня.

– Мне неприятен этот разговор, мистер Романько. Я согласился с вами встретиться только потому, что Джонни высоко ценил вас. И еще потому, что знаю - вы сами в прошлом пловец, надеялся, что мы найдем общий язык. Извините, но больше ничего нового я сообщить не могу.
– Он поднялся.

– Подождите, Генри. Не сердитесь на меня. Я хочу в этой истории разобраться. Джонни кое-чем поделился со мной, но, боюсь, не всем, что мог бы рассказать о Маккинли.

Лоусон заинтересованно посмотрел на меня.

– Словом, я сомневаюсь, что Джонни попал в автомобильную катастрофу...

– Вы тоже?
– вырвалось у Лоусона, но он тут же овладел собой. Почему же?

– Это - долгая история. Я пока лишь собираю факты. Скажите, Генри: Крэнстон, как всегда, был спокоен в этот день?

– Нет. Он показался мне рассеянным, отвечал невпопад. Явно был чем-то озабочен. Я не придал атому значения - все мы перед стартом чуть-чуть не в себе. Но мне бросилось в глаза другое - нервничал и Маккинли. Я застал его в раздевалке, когда он курил. Это невероятно! Маккинли, который печется о своем здоровье, словно английская королева, и вдруг - закурил!

– Что вы имели в виду, когда сказали, что Маккинли относится к спортсмену, как к "подопытному кролику"? Его тренерские новшества?

– Не только и не столько. Я, если хотите, противник этой безудержной химизации спорта...

– Да, но история с Мондейлом, если вы это имеете в виду, лишь временно бросила тень на Маккинли.

– Конечно же, Маккинли не так глуп, чтобы сломать себе шею на допингах, для определения которых уже создана аппаратура. Но разве мало в мире рождается средств, о существовании которых никто еще и не догадывается?..

– Так вы считаете...

– Нет, я ничего не считаю! Я поделился лишь догадками.

– Спасибо, Генри. Я оставлю вам свой номер телефона. Если у вас что-то еще возникнет в памяти, не сочтите за труд, позвоните.
– Я вытащил из нагрудного кармашка кусочек белого лощеного картона и написал рядом с киевским номер моего монреальского телефона. И вдруг подумал: вот так же я давал свою карточку Джонни, он взял ее и на прощание помахал мне рукой...

– О'кей, мистер Романько!
– сказал Лоусон и взмахнул рукой.

Я опустился на траву, подложил под голову сумку с фотоаппаратурой и с удовольствием вытянулся во весь рост.

Где-то шла олимпиада, кипели страсти, кто-то радовался, кто-то плакал, а мне хотелось закрыть глаза и забыться, ибо голова моя шла кругом от множества непонятных, но таивших в себе скрытый смысл фактов.

Когда, наскоро пообедав, я открыл ключом, подвешенным на одной тесемке с "ладанкой", свой бокс в пресс-центре, первое, что мне попало в руки, был белый конверт без марки, на котором красивым каллиграфическим почерком было выведено: "Мистеру О. Романько". Это не могло быть приглашением на прием - на тех конвертах имя отстукивают на машинке; не напоминал конверт и одно из "посланий", которыми засыпали нас "доброжелатели", начинавшие обращения традиционным бандеровским "друже"... Это было письмо, которого я не ожидал, но, вне всякого сомнения, адресованное мне.

В конверте лежал листок, наскоро вырванный из блокнота. Развернув его, я прочел:

"Уважаемый мистер О.Романько! Я пыталась дозвониться к Вам по телефону, номер которого любезно предоставил мне Генри Лоусон, но увы... Мне крайне необходимо с Вами поговорить о Дж. Крэнстоне. Буду вам очень признательна, если сегодня, в любое время, начиная от 14:00, Вы позвоните ко мне в отель "Шератон".

Джейн Префонтейн".

Я взглянул на часы: было пять без двадцати. Через час я должен сидеть в ложе прессы олимпийского стадиона и наблюдать за финалом стометровки. Не мог же я пропустить забег с Валерием Борзовым, хотя бы потому, что любил его не только за его золотые медали, не только за умение распоряжаться собственными силами. Он импонировал мне выдержкой, воспитанностью, какой-то особой элегантностью, с которой нес нелегкое чемпионское бремя, никогда не опускаясь до дешевого панибратства, но в то же время оставаясь простым и доступным.

Отель "Шератон" - пристанище титулованных особ, представителей влиятельных фирм - от японского "Кэнона" до американской "IBM", слетевшихся в Монреаль делать бизнес на олимпиаде, кинодив, призванных украшать официальные ложи, и прочих вельможных мистеров и мисс - был в десяти минутах ходьбы от пресс-центра и отличался от новомодного гиганта из стекла и стали "Холлидейинн", ставшего отелем номер один в столице Олимпийских игр, викторианской добропорядочностью, почти домашним уютом и невероятно высокими ценами. Уже одно то, что Джейн Префонтейн расположилась в "Шератоне", вызвало во мне чувство отчуждения, хотя я ни разу не видел девушку Крэнстона и уж тем более не слышал о ней ничего дурного. Но известно: чаще всего не мы управляем чувствами, а они нами, и не всегда наши чувства - лучший советчик, особенно когда нужно принять решение.

Не могу объяснить почему, но у меня не возникло желания встречаться с Джейн. Лишь теперь, задним числом ревизуя свое поведение в те дни, я пришел к выводу, что причиной тому, конечно же, был не отель "Шератон"; скорее всего я смалодушничал, решив избавить себя от вида женских слез. Что могла добавить нового к тому, что я уже знал, Джейн Префонтейн, ведь в тот день она была за многие сотни миль отсюда и ничего не ведала о последних минутах Джонни.

Приняв решение, я облегченно захлопнул металлическую дверцу бокса под номером 2804, бросил письмо Джейн в сумку вместе с разноцветными листами информационных сообщений и направился в большой зал, уставленный пишущими машинками. Мой столик с русской "Оливетти" был последним в ряду, что создавало иллюзию относительной отгороженности от остальных журналистов, выстукивающих на машинках очередные опусы, жующих бутерброды и отчаянно дымящих всеми табаками мира, беззаботно болтающих или отрешенно взирающих на экраны цветных телевизоров внутренней олимпийской телесети.

Я тоже сел, открыл машинку, заправил чистый лист бумаги.

Отсюда, с высоты двадцать шестого этажа, Монреаль был похож на огромный человеческий улей. Взгляд мой остановился на темно-коричневой громаде "Шератона"...

– Мистера Олеха Романьо приглашают к телефону, - раздался чистый девичий голос, так чудовищно перевравший мою фамилию, что я не сразу сообразил, что вызывают меня.

– Пожалуйста, мистер Романьо, - повторила дежурная телефонистка, когда я подошел к стойке.
– Кабина номер шесть. Благодарю вас!