Бездарный
Шрифт:
— Тогда, — Долгих допил кофе и аккуратно промокнул губы, — тогда нам обоим будет грустно. Но по разным причинам.
На том и разошлись. Семён вернулся на Разъезжую, заперся в комнате и два часа потратил на то, чтобы решить проблему с клеймом. Проблема была серьёзной: грим на плече держался хуже, чем на лице — кожа там другая, более грубая, да и шрам клейма впитывал и отталкивал краску не так, как нормальная кожа. Он пробовал и так, и сяк — накладывал слоями, смешивал оттенки, пытался создать иллюзию чистой кожи поверх рубца. Получалось… ну, при плохом освещении и мельком — сойдёт. При пристальном осмотре — нет. Категорически нет. Грим был заметен, собственно, как грим, потому что имел другую текстуру, другой блеск, другую реакцию на прикосновение.
— Попробовать больше маскировки? — Семён попробовал усилить энергетическую составляющую. Маскировка послушно подправила визуальное восприятие — тени легли правильнее, цвет выровнялся. Но это работало только пока он поддерживал навык. Стоило расслабиться, отвлечься — и грим снова становился гримом.
«А если доктор попросит раздеться?»
— Вот да, тот же вопрос.
«И если он будет трогать — а доктора любят трогать, они такие затейники, — то сразу почувствует краску. На тактильные ощущения маскировка не работает, не на первом ранге уж точно».
— Знаю.
«Так что делать будешь?»
— Думаю.
«Ну думай-думай. Времени у тебя до завтрашнего утра».
Семён думал. Думал долго, перебирая варианты. Отказаться от осмотра — нельзя, Долгих не поймёт, а непонимание жандарма ещё хуже его понимания. Прикинуться больным — глупо, на один раз прокатит, на второй будет уже подозрительно. Скрыть так, чтобы выдержало тщательную проверку — нереально с имеющимися средствами.
Оставался один вариант: загримировать не клеймо целиком, а его идентифицирующие части. Герб — перечёркнутый щит, корона, фигуры. Если замазать корону и фигуры, оставив только щит с перечёркиванием — будет выглядеть просто как грубый шрам. Уродливый, подозрительный — но не опознаваемый как герб конкретного рода. Обычное клеймение, какое практикуют в тюрьмах, или на каторге, или ещё бог знает где — здесь, в альтернативной России, наверняка такое тоже имеется.
Вопросов подкинула и маскировка — если держать навык активным именно в области плеча, на минимуме… хватит ли энергии на весь осмотр? Десятка в энергии, плотность… должно хватить. Наверное. Может быть. Авось прокатит.
Доктор Вершинин оказался маленьким, круглым, лысым человечком в белом халате, из-под которого торчали, видимо, очень модные ботинки с перламутровыми пуговицами. Кабинет — просторный, чистый, пахнущий озоном и ещё чем-то медицинским, непонятным, но неприятным. На стенах — анатомические таблицы, в углу — человеческий скелет на подставке. Скелет улыбался. Посетитель улыбаться не хотел.
— Раздевайтесь, — скомандовал Вершинин, доставая непонятный прибор, отдалённо похожий на стетоскоп.
Семён снял пиджак, рубашку, стянул нательную. Маскировку он держал локально, сосредоточив на плече, стараясь не думать о том, что энергия медленно, но верно утекает.
Врач начал осмотр. И пациент понял, что ни фига не прокатило.
С помощью псевдостетоскопа, оказавшегося портативным аналогом МРТ, доктор создал объёмную проекцию Сёмного тела, исчерченную непонятными линиями и знаками, и дальнейшие манипуляции проводил в основном с ней. Нет, кое-что перепало и оригинальной тушке — ему ощупали живот, шею и бицепс, посветили в глаз фонариком… ну, с виду фонариком, теперь попаданец ни в чём не был уверен, — даже приложили молоточком по колену. Но в основном изучалась голограмма.
— Истощение средней степени, — бормотал Вершинин, делая пометки карандашом. — Улучшающееся, впрочем. Мышечный корсет развит неравномерно… интересно. Сердце в норме. Лёгкие… чистые, хм. Удивительно чистые для городского жителя… Рубцовые изменения кожи — множественные, различной давности…
Он дошёл до спины. Остановился.
— Шрамы от порки… определённо, кнут, — констатировал врач. — Старые. И вот эти — ожоги? Нет, скорее… гм.
Дальше внимание привлекли руки. Запястья. Вершинин посмотрел на них, посмотрел на Семёна. Ничего не сказал. Сделал пометку.
Грим сидел хорошо. Визуально — просто нормально,но еще и навык маскировки добавлял правдоподобия. Но вот на проекции это место явно выделялось, очень нехорошо выделялось. Настолько, что доктор переключился с голограммы тела на, собственно, тело. Пациент почувствовал, как врач прикоснулся к коже. Именно туда, к клейму. Пальцы были прохладными, и — Сёма ощутил это с болезненной отчётливостью — они остановились. Замерли на секунду. Потом — ещё раз прошлись по коже, уже медленнее, тщательнее.
На ощупь Вершинин тоже что-то почувствовал. Не мог не почувствовать, потому что текстура грима отличалась от текстуры кожи, и пальцы врача — пальцы человека, который провёл тысячи осмотров, — уловили разницу мгновенно.
— Что это? — доктор нахмурился. — Здесь… что-то нанесено?
— Мазь, — быстро сказал Семён. — Лечебная. От старого ожога.
Вершинин посмотрел на него поверх пенсне. Взгляд был скептическим, но не враждебным — ну, пока.
— Позвольте.
Он взял ватку, смочил чем-то из пузырька — и, прежде чем Семён успел отдёрнуться, провёл по плечу. Грим пошёл. Не сразу, не полностью — но достаточно, чтобы из-под телесной краски проступили линии. Контуры щита. Фигуры на нём. Корона сверху. И — две грубые перечёркивающие линии, крест-накрест.
Вершинин отшатнулся. Буквально — отступил на полшага, как от раскалённой плиты. Лицо его побелело. Семён видел, как меняется выражение — от профессионального любопытства через удивление к… страху? Нет, не совсем. К осознанию.
— Это… — начал Вершинин и осёкся.
— Это что? — Семён старался звучать невинно. Получалось откровенно паршиво.
— Подождите здесь, — врач положил ватку на стол, снял очки, надел обратно. Руки чуть дрожали. — Подождите. Никуда не уходите.
Он вышел из кабинета. Попаданец слышал его шаги в коридоре — быстрые, нервные. Потом — приглушённый разговор за дверью. Два голоса. Один — Вершинина, торопливый, взволнованный. Второй — ровный, спокойный. Долгих. Конечно, Долгих. Он, похоже, был здесь всё это время — ждал в соседней комнате.