Чтение онлайн

[1891 г.] «В период увлечения гребным спортом у Мопассана наблюдалось странное поведение: бурная подвижность и неутомимые физические упражнения сменялись периодом депрессии и упадка. Душа общества, весельчак вдруг преображался в существо апатичное и унылое… Зрительные галлюцинации сопровождаются теперь галлюцинациями слуховыми. Он притворно смеется над своим несчастьем». (Лапу. 1997, с. 87–88, 346.)

«1 января 1892 года Мопассан находился днем в гостях у матери. У него начался бред, и он желал уехать в Канны. Мать тщетно пыталась успокоить его… Ночью Мопассан пытался покончить с собою, нанеся себе глубокую рану в горло ножом». (Данилин, 1951,

с. 30.)

«7 января 1892 г. после попытки самоубийства был помещен в психиатрическую лечебницу в Пасси, где имели место состояния возбуждения, галлюцинации, идеи преследования, величия и

т. п., короче — все то, что должно быть при прогрессивном параличе». (Vierordt, 1910, с. 175.)

«25 марта 1893 года больной пережил приступ конвульсии, напоминавший эпилептический припадок. Страдания продолжались шесть часов. Такие приступы повторяются двадцать пятого апреля и двадцать пятого мая. После этого его придется кормить с ложки». (Лану, 1997, с. 404.)

«Задолго до помещения в психиатрическую лечебницу у него стали появляться состояния тоскливости, доводившие его временами до отчаяния… Такие состояния, то возникавшие, то снова пропадавшие… становились постепенно все более продолжительными и глубокими, пока, наконец, не привели несчастного романиста к мысли о самоубийстве, каковую он и попытался, в конце концов, осуществить. За несколько дней до этой попытки Мопассан пишет: “Я чувствую себя все хуже и хуже, не могу ничего есть, голова идет кругом… Я умираю. Я думаю, что через два дня меня не будет в живых…” Попытка перерезать себе горло не удалась больному, он был спасен от смерти, но уже не вернулся к сознательной жизни. Через полтора года Мопассан умер в лечебнице». (Зиновьев, 1927, с. 39.)

[В лечебнице для душевнобольных] «восемнадцать месяцев его преследовали страшные видения, рожденные повреждением ума. То он воображал себя соленым овощем, но каким — сказать неумел. То жаловался, что слуга украл у него 60 000 франков. То втыкал в землю ветку: “На следующий год здесь вырастут маленькие Мопассаны”». (Свирин, 2001, с. 116.)

«Ги де Мопассан был одним из самых выдающихся любовников в современной французской истории. Утверждают, что Мопассан имел сексуальные контакты с тысячами молодых женщин, занимаясь сексом практически ежедневно на протяжении более четверти века. Мопассан сам больше гордился своими сексуальными подвигами, чем своими литературными произведениями. Он обладал тремя качествами, благодаря которым стал таким популярным любовником: он мог подолгу продолжать заниматься любовью без эякуляции, испытывать оргазм много раз подряд и довести до состояния оргазма практически любую партнершу». (Уоллас, 1993, с. 161.)

«Приобретенная по наследству легкая психопатияность и имеющиеся невротические нарушения были усилены сифилитическим заболеванием, алкоголизмом и переутомлением. С 1882 г. начались депрессивные приступы. С 1883 г. — галлюцинации зрения, слуха, обоняния и осязания. С 1885 г. — изменение характера. В 1882–1885 гг. произошел резкий подъем творческой продуктивности благодаря психопатологическим нарушениям. С 1886 г. — падение творческой активности. Диагноз: прогрессивный паралич или сифилис головного мозга». (Lange-Eich-baum, Kurth, 1967, с. 461.)

Особенности творчества

«В рассказе “ Lui” рисует он явление, известное в науке под именем Autoscopie externe241. Рассказ написан под непосредственным переживанием этого явления Мопассаном. В “Lui” Мопассан рассказывает, как, вернувшись однажды вечером после дня, проведенного в одиночестве и нервном воз-буждении, герой рассказа находит дверь квартиры отпертой, войдя в комнату, он видит человека, сидящего в кресле и греющегося у камина. Он протягивает руку, чтоб опустить ее на плечо сидящего, кресло пусто… С этой минуты во мраке ночей он будет жить в невероятном страхе увидеть снова таинственного двойника, созданного его галлюцинацией. В 1889 г. Мопассан переживает следующую галлюцинацию. В то время как он сидел за письменным столом, дверь его кабинета отворилась, и в комнату вошла его собственная фигура, села против него, опустив голову на руку, и начала диктовать то, что он писал. Когда он кончил и встал с места, видение исчезло… По собственному его признанию, у него есть если не целые произведения, то отдельные страницы, написанные под влиянием наркотиков, например, отдельные места в “Sur L'eau”242. Нарког тические средства он стал употреблять в борьбе с невралгиями (употреблял эфир, морфий, кокаин, гашиш). К эфиру он начал прибегать в качестве лекарства против невралгии, мало-помалу стал привыкать и злоупотреблять. Он описывает его действие таким образом: “То не сон, не грезы, не болезненные видения, вызываемые гашишем или опиумом, то — необыкновенное обострение мышления; новая манера видеть вещи, судить и оценивать жизнь, сопровождаемая полной уверенностью в том, что эта манера и есть истинная. Это возбуждение сопровождается радостью и опьянением”». (Сегалин,1926а, с. 41, 69.)

«В романе Мопассана “Милый друг”243 есть описание размышлений Дюруа перед дуэлью. В рассказе “Трус” есть точно такая же сцена, в тех же словах и выражениях. Едва ли такой мастер, как Мопассан, сознательно переписал отрывок из одного произведения и вставил в другое244». (Вейн, Каменецкая, 1973, с. 183.)

«Разумеется, в то время уже было известно, что Мопассан нередко отождествлял себя со своим героем… “Милый друг — это я”, — говорил Ги, смеясь, когда роман только-только появился в продаже <…> Критик вынужден отметить существенное сходство автора и героя: сексуальность, карьеризм, внешность, пренебрежение к женщинам, атеизм, лю, бовь к родному краю, любовь к воде, страх перед смертью… Мопассан своим “Орля”243 вызвал неразрешимый спор между психиатрами и критиками. Первые с легкостью обнаруживают в его творчестве признаки умственного расстройства, которые вторые с возмущением отвергают. Правдоподобность истории, рассказанной в “Орля”, смущает и настораживает». (Лану, 1997, с. 212, 254–255.)

«В 1887 году выходит сборник рассказов “Орля”. Одноименный рассказ — дневник человека, постепенно теряющего рассудок. Удивительно тонкий самоанализ ощущений героя несомненно принадлежит автору. Несомненно и то, что сама психопатологическая симптоматика ему знакома. От едва приметных зарниц, предвещающих развитие заболевания: “Последние дни меня немного лихорадит, как-то немо-жется, вернее, тоскуется”, — автор ведет своего героя через неуклонное прогрессирование болезни, в которой все большее место занимает сначала безотчетный беспричинный страх: “…Мне страшно… Чего? До сих пор я не знал никаких страхов… Распахиваю шкафы, заглядываю под кровать… и прислушиваюсь. прислушиваюсь… К чему?..” Затем к страху присоединяется бредовая настроенность. Герою рассказа начинает казаться, что его кто-то преследует, “крадется след в след так близко, что вот-вот коснется…” Временные спонтанные улучшения состояния носят относительный характер, так как сопровождаются раздражительностью и беспричинными перепадами настроения. Менее чем через два месяца от начала болезни герой “Орля” начинает галлюцинировать: “…Стебель одной из роз вдруг склонился, словно его пригнула незримая рука, а затем сломался… Потом роза описала кривую — казалось, кто-то поднес ее к лицу понюхать…” Через три месяца происходит кристаллизация бреда: “…Рядом со мной существует кто-то невидимый… он пьет воду и молоко, дотрагивается до вещей, поднимает их, переставляет с места на место, то есть вполне материален, хотя и неуловим для наших органов чувств…”. Этот “кто-то” вселяется в хозяина дневника — автора рассказа и “диктует… все поступки, все мысли, все движения!” Попытки нейтрализовать “невидимку”, избавиться от него и даже убить его безуспешны. Наконец бред становится глобальным, планетарным, всеобъемлющим: “Царству человека настал конец. Он пришел: тот, кого предчувствовали охваченные первобытным ужасом наши простодушные предки…” Дальнейшее поведение больного в учебниках психиатрии квалифицируется как “преследуемый преследователь”. Установление железных жалюзи и решеток на дверях сопровождается идеей уничтожения “невидимки”, и автор дневника поджигает дом. Но это не избавляет больного от бреда. Рассказ завершается фразой- “…Мне остается одно — убитьсебя!”» (Якушев, 2000, с. 15.)

«Глубокий пессимизм его произведений явно патологичен. Произведения благодаря патологическому компоненту (настроение, галлюцинации и т. д.) интересны и оригинальны по содержанию, но форма более поздних уже повреждена. С 1885 г. изменение творческого стиля из-за паралича». (Lange-Eichbaum, Kurth, 1967, с. 61.)

«…Был предан всю свою жизнь лишь одной женщине — своей матери. Все же остальные женщины проходили мимо него… Был же он очень одинок и, в общем, никому не нужен, всю жизнь на случайных женщинах вымещал собственное раздражение против своих особых отношений с матерью. Дело, стало быть, не в сифилисе, а в Эдиповом комплексе Мопассана: вот он-то и давал ему импульс к творчеству, а не прогрессивный паралич». (Буянов, 1994. с. 33.)

Заражение сифилисом далеко не у всех больных приводит к развитию прогрессивного паралича. Однако тяжелейшая наследственность Мопассана и собственные психические (эмоциональные) расстройства могли сыграть роль предрасполагающего фактора. Бессонница, головные боли, нарушения влечений, «тяжелая неврастения», дальнейшее усиление аффективных нарушений, неврологическая симптоматика с расстройством зрения, галлюцинации, суицидальная попытка, бредовые переживания оставили свой след в его произведениях и явились ступеньками той лестницы, по которой последовательно опускался Мопассан во мрак полного психического распада.

МОРЕНО /Могепо/ ЯКОБ ЛЕВИ (1892–1974), ученый-психолог и психиатр румынского происхождения, один из создателей групповой психотерапии и социометрии. С1927 в США; основал Институт социометрии и психодрамы (1940).

«Его личная судьба, такая удивительная с любой точки зрения, во многом объясняет развитие его теорий и терапевтических техник». (Марино, 2001, с. 12.)

«…Родители Морено разошлись: отец, по-видимому, уехал к себе на родину в Стамбул, а Морено, который в этом конфликте принял сторону отца, фактически ушел из семьи, где оставались его мать, братья и сестры, надел на себя темно-зеленую мантию, доходившую ему почти до щиколоток, отрастил бороду и “принял на себя роль пророка”. С самого раннего детства он чувствовал себя маргинальной личностью… В подростковом возрасте он начинает избегать своего имени, поскольку имя пророка, как и имя Бога, не должно называться людьми, а он почувствовал себя пророком. В 15 лет он так поглощен ролью благодетеля человечества, что не понимает, каким парадоксальным и странным его поведение кажется обычным людям. “Единственный способ избавиться от синдрома Божественности — это проиграть его”, — решает Морено и живет в этой роли не только на людях, но и наедине с самим собой. “ Психодрама моей жизни предшествовала психодраме как методу. Я был первым пациентом психодраматической терапии, протагонистом и режиссером в одном лице”». (Сидоренко, 1992, с. 2.)