Чтение онлайн

– Добрый вечер, – подчеркнуто вежливо поздоровалась она, добавив к общей картине еще и обвораживающий все мужское существо Ильина голос. – Вечернее измерение температуры. Пожалуйста, поставьте градусник. И предъявите паспорт, пожалуйста.

– Паспорт? – Ильин привык, что на родине бывает всякое, но температуру с предъявлением паспорта у него еще не мерили никогда. – Пожалуйста, – и он протянул красавице свой дипломатический паспорт.

На этот раз настала ее очередь удивляться. Она задумчиво покрутила в руках зеленую книжицу и спросила:

– А внутреннего паспорта с пропиской у Вас с собой нет?

– Нет, к сожалению, он дома. Я прямо из командировки и сразу сюда. Простите, а зачем прописка?

– Нам поручили проверять, а то некоторые неправильно указывают. И вообще, чужую температуру сдают. А с нас потом спрашивать обещают.

– Что, так все серьезно?

– Вы же из Китая, Вам, наверное, виднее. А разворачивают у нас противоэпидемиологические мероприятия по полной, прямо как в учебниках написано.

– А Вы здесь доктором? Извините, не знаю, как Вас зовут.

– Регина. Я в этом пансионате фельдшером работаю. И еще у нас две медсестры есть. Сейчас придется практически круглосуточно работать. Пока на всех карты завели. Кстати, давайте Вашу заполним. Хорошо хоть Ваш этаж последний.

Заполнили быстро. И как-то сразу перешли на тон ну совсем неофициальный и в чем-то даже дружеский. Ильин слегка пожаловался, что попал в пансионат и завис здесь на две недели в то время, как завтра надо бы уже вовсю по делам отправляться, а Регина в ответ рассказала, что мало кто из «карантинных» мужчин обошел ее своим вниманием, а ей сейчас совсем не до этого – уж слишком все неожиданно, ответственно и серьезно. В общем, оба были, как говорится, хорошо на нерве и посочувствовали друг другу.

Поскольку все графы в карте были уже заполнены, а женщина явно не спешила уйти, Ильин предложил по глотку хорошего коньяка из его дорожной фляжки. Выпили по одной. Фляжка была вместительной, и в ней осталось еще как минимум на пару порций. Регина сходила за чаем, да и сушки у нее к нему нашлись именно такие, какие особенно любил Ильин: питерского производства, с маком и такие хрустящие.

Под чай с разговором уговорили остатки коньяка. Но было все равно маловато, и Регина принесла толстостенный медицинский сосуд с притертой пробкой. Спирт пришлось разбавлять, а уж как он лег на коньяк…

Как известно, любая выпивка на Руси – всего лишь предлог для разговора. Вот и говорили, каждый про свое и не очень даже слушая друг друга.

Ильин сетовал на то, что ужасно надоела вся эта бесконечная гонка за славой, рангами, должностями, наградами, которая привлекательна лишь по молодости лет, а со временем оказывается и не нужна вовсе. Вот и получается, что он все бежит как белка в колесе, а семья, ради которой все вроде бы и делается, пошла уже совсем своим путем и во всем этом ну совсем не нуждается. А уж через что только пройти не пришлось… К слову, вспомнил и нынешнего Патриарха, с которым был знаком давно и довольно коротко, и сказанные им однажды после хорошей совместной выпивки слова, что нигде ему не приходилось слушать таких исповедей, как в наших посольствах (тогда он, конечно, был еще простым митрополитом и, по высказыванию одного из близких к нему сотрудников Патриархии, совсем другим человеком). Так что, мол, жизнь почти прошла в безумной гонке, а счастья нет, и даже семья срочно улетела то ли от эпидемии, то ли от встречи с ним…

Но и Регине было, что рассказать. Девушка выросла в военной семье в одном из подмосковных городов. Отец, к сожалению, не смог удовлетворить амбиции своей жены – хохлушки из-под Полтавы – и в генералы не выбился. Он – летчик весьма средней квалификации. Дослужился до майора и ушел в отставку. Путь в гражданскую авиацию был закрыт по здоровью, а на все теплые места в их городке из таких, как он – отставников, стояли длинные очереди. Вот и приходилось ему таксовать, поскольку одной военной пенсии на жизнь семье не хватало.

Мать, которая совсем иначе представляла себе будущее, подцепив незадолго до развала Союза молодого, только что выпущенного из училища, бравого лейтенанта с распределением в одну из подмосковных частей ПВО, жутко злилась и злость эту вымещала как на муже-неудачнике, так и на засидевшейся в девках дочери.

– Казалось бы, кончила училище в Москве, хорошая чистая профессия, собой весьма недурна, – рассказывала Регина. «Скромничает, – подумал про себя Ильин, – просто красавица». – Живем рядом с офицерским городком и что? – продолжала она. – А ничего. То ли книжек про любовь в юности начиталась, то ли момент пропустила, то ли просто не повезло, но вот не сложилось. А уже 31. И как устраивать личную жизнь, если живет семья все в той же, полученной еще при приезде к месту службы, кирпичной пятиэтажке? Хорошо еще, что практически чудом удалось поменять лет пятнадцать назад однокомнатную квартиру на смежную двушку. Одно время пыталась работать в Москве, но дорога выматывала так, что ни на какие романы уже и сил не оставалось.

Время от времени на мать что-то находило. От каждодневных попреков она переходила к активным действиям, пытаясь устроить мою личную жизнь любой ценой. Нынешняя работа в пансионате оказалась как раз результатом такой активизации. Приложив немало усилий и даже дав кому-то слегка на лапу, она устроила меня в пансионат с напутствием: «Без мужа не возвращайся!», – жаловалась Регина.

Общая установка была дополнена подробными инструкциями о том, что лучше делать ставку на немолодого, обязательно неженатого или разведенного. И чтобы служил не на Камчатке. А уж если присутствует московская прописка – времени не терять, брать инициативу в свои руки и, боже избави, предохраняться!

Под это последнее признание как раз допили разведенный спирт, и так обоим стало тоскливо даже не столько от своих проблем, сколько от общей неустроенности мироздания, что невольно потянулись друг к другу, пытаясь старым как мир способом уйти от реальных проблем в мир грез. И ушли. И очень даже органично получилось. Двадцать пят лет разницы – это, конечно, много, но гармония – вещь непредсказуемая и необъяснимая.

Во всяком случае, проснувшись утром и обнаружив, что Регины уже нет рядом, Ильин не испытал ни чувства вины, ни раскаяния, ни стыда. Ему просто было очень хорошо, и больше всего его интересовал вопрос, появится ли Регина в его комнате и этим вечером.

Появилась. И появлялась каждый вечер все четырнадцать дней его карантина. Была ли это любовь? Наверняка, нет. Каждый из них был по-своему одинок, чего-то в этой жизни все же еще хотел, и эта нежданная встреча давала каждому из них основание надеяться получить желанное.

Ильин всерьез подумывал о том, чтобы спокойно и по-деловому развестись с Анной – благо времена теперь в этом отношении были, можно сказать, вегетарианские, развод за грех не считался. Более того, даже чуть ли не мода пошла на молоденьких жен… Своим изворотливым чиновничьим умом он и дополнительную аргументацию придумал: не стоит российскому послу быть женатым на австрийской фабрикантше. Физически Регина его крайне привлекала и вполне устраивала, а что касается интеллектуального общения, то он уже давно привык, как говорится, вариться в собственном соку. Хозяйкой же она явно будет неплохой, да и свой медик в доме в его возрасте нелишним может оказаться. Квартирный вопрос, который испортил жизнь так многим семьям, его не волновал вообще. Семья в этом отношении ну уж никак не бедствовала. На их общую с Анной пятикомнатную квартиру в центре он и не претендовал, а вот одна из двух трехкомнатных квартир сыновей его бы вполне устроила. Если жена и сыновья осядут в Австрии надолго, то она им не понадобится, а вернутся в Москву – Анна явно сможет купить им новую. Строя в уме все эти расчеты, Ильин часто повторял про себя: «Брак по расчету – штука хорошая. Главное, чтобы расчет был правильным».

Регина же затаила дыхание и боялась совершить хотя бы одно неверное движение. Как женщина достаточно опытная, она поняла, что зацепила Ильина и зацепила крепко. Понимала, что он не просто с удовольствием проводит с ней каждую ночь, но что-то про себя примеряет и взвешивает. И наделась на то, что вытянула, наконец, счастливый билет, и боялась неловким движением его уронить. Интуитивно она понимала, что ни в коем случае сейчас нельзя ни о чем просить Ильина или тем более чего-то от него требовать, и резко осаживала мать, которая, прознав или даже скорее почувствовав, что в жизни дочери случилось что-то такое важное, требовала подробностей, скорейшего знакомства и какой-то определенности.