Безымянное имя. Избранное XXI. Книга стихотворений, Шаповалов Вячеслав

Безымянное имя. Избранное XXI. Книга стихотворений

Шаповалов Вячеслав

Шрифт:

Хвостохранилище [1]

Задохнувшееся от натуги, в пересортице душ и тел, в вековом затаясь испуге, вот людское гнездо на юге, куда божий гнев долетел. Из когда-то бронзовой лейки, бормоча «Иль алла вай дод!», на руки старушке-калеке льёт водицу на диком бреге древний скрюченный садовод. Пальцы горького винограда, молчаливая мощь лозы. Долетают напевы ада до газонов райского сада, до высот безмолвной грозы. Где мертва живая ограда, где в тревожной дреме жилищ вянет утренняя отрада — тишь отложенного джихада ты, прислушавшись, ощутишь. Мчатся юные на мопедах из советских гаражных нор, в помыслах об отцах и дедах гаджетов поутру отведав, обналичивая приговор. Им небесные шепчут скрипки, обещая власть и любовь, невесомы, светлы и зыбки, расцветают для них в улыбке лица стронциевых грибов. Хмуро дремлет в распадках светлых дух урановых родников, оборотень мутаций и ветров, царь невысказанных ответов, истлевающий рудокоп. Обессиленные каменья, смертный профиль гранитных крыл, бессловесные сочиненья, уязвлённые сочлененья, апокалипсис медных жил. Оглянись на восход: полмира замерзающего тепла — там целует тебя лавина, там багровый огонь Памира, голубая Тянь-Шаня мгла. И молчат на ветру одни лишь, надрываясь – пришла пора! — терриконы хвостохранилищ. Этой тягости не осилишь. Звёзд неведомая игра. И когда умолкнут навеки телевизоры и города, и тогда возвратится в реки истекающая из Мекки зачарованная вода — осыпаясь, вздохнут ущелья, мир откликнется, одинок. Нам, взывающим о прощенье, что он скажет, в тиши пещерной осыпающийся песок?..

Кладбище радиоактивных отходов (сов.).

Однокашнику в Торонто

К Ликомеду, на Скирос…

И. Б.

Устав от висок и портвейнов, надеждой молодость губя, в толпе фейсбуковских герштейнов я редко, но искал тебя. И я не тот, и ты – хоть строен, шнуруя на ходу штиблет. Великих строек мир просторен, в шкафу состарился скелет. Мы, как вино, смогли пролиться, и возмудев, и похужав… Как пела девочка Лариса в толпе вселенских окуджав!.. Библейские назаретяне вокруг – их тьмы и тьмы и тьмы, киргизские израильтяне, Я поменявшие на Мы. Иное слово слух мой режет, иные звёзды над судьбой, но лики юные забрезжат – и дни помчатся вразнобой над коридорами филфака, что обещал нам хлеб и кров, где ключ кастальский и клоака затравленных профессоров, откуда мир казался целым, как шар, в широтах, голубой, изображённый серым мелом над неповинной головой… Бог даст, в торонтовских окошках ты обнаружишь чудный вид, Фейсбушка всё ж на курьих ножках нас – хоть солжёт – объединит и, однокашники вселенной, как тени дантовских миров, за жизни чёрточкой мгновенной мы что-то вспомним… Будь здоров!

Фрунзе,

привокзальная баллада

…подражанье мавзолею торт из серых плит вспомню вздрогну пожалею вновь перрон закрыт череда полей немая облаков узор рельс эвклидова прямая искривлённый взор чуждой страсти отблеск ртутный в мёрзлой глине клад ржавый привкус бесприютный липкий мёртвый взгляд общий лик вождей усатых всяк здесь Божий сын лет изломанных остаток и осадок вин грусть оскал далёких странствий мгла озноб глазам серый данник дней бесстрастный фрунзенский Вокзал …на нелепой хрупкой раме меж случайных звёзд над железными путями эйфелевый мост деревянный безутешный а с него видна акварелью дымной нежной хмурая страна тепловозов рокот сиплый маневровых плач вместе с бабушкой и скрипкой маленький скрипач он по мостику в очочках на урок спешит словно в спящей ветке почка в нём смычок зашит мост качается над бездной музыка слышна от предчувствий бабки бедной горбится спина неизбывного испуга древней крови стон молча нарастает фуга на краю времён …хмурые в погонах ели комариный звон некто в кожаной шинели марс гражданских войн ясен пташкам и букашкам пламенный alarm на коне скалистом тяжком чёрный командарм конь как боров злобный норов всадник крепко сшит для дальнейших разговоров маузер молчит в лоб обдолбанным европам зрит кромешный зверь он стоял над перекопом он стоит теперь коминтернам в час безлунный аз печаль повем на главу падёт чугунный островерхий шлем бзик реалий отблеск далей вещего огня и чугунных гениталий тяжкого коня на колхозников кишлачных молча смотрит конь выдав для телег ишачьих в будущее бронь …оглянись – чугунный всадник не рванётся вскачь и дойдёт в свой детский садик маленький скрипач друг и враг нам знака нету в бесприютной мгле за шеломянем ты где-то русская земле узкоглазый князь смеётся он душою чист ведь когда-то содрогнется молдаванский лист [2] и луна со дна колодца очи спрячет в тень и хирург из полководца вырежет ремень отольётся кровь победы дети прорастут и заполнит все пробелы время страшный суд звёзд далёких свет сигнальный поворот руля отблеск северных сияний вечного кремля а пока что тихо шепчет Богу – аз воздам — дом бездомных отошедших фрунзенский вокзал

Фрунзе (молд.) – зелёный листок.

Уральский романс

Чёрная смородина, серый взгляд, туч самолёты над жизнью летят, люди в кирзе, барак на восток, Господь на Урале мотает срок, синий наст, ледяная лоза, серые жалят под шалью глаза, у тихих замёрзших прощальных уст горькой грозди вяжущий вкус. Красная смородина, зелёный взор, губы пахнут летом, эхом с гор, тридцать лет долой, и опять ты с ней — на другом лице прежний свет ясней, беспилотных птиц в небесах полно, на сто тысяч жизней солнце одно, тёплый дождь, ломкая бровь, алая гроздь, молодая кровь. Мать и дочь, опустелая даль, огонь опаловый, чёрный хрусталь, чёрны ягоды – в колодце луна, красны ягоды – седая весна, кисти разные – ветвь одна, память праздная – день без дна, кровь кержацкая, волчий свет, городок забытый, на карте нет…

Аvec plaisir!.. [3]

Баллада русского возрождения

Ты пришёл с царём Петром, ты вошёл в наш тихий дом, Я в твои глаза, как в омут, заглянула — В них навеки корабли в море синее ушли, Только нежностью и ужасом дохнуло. Ты вошёл в наш тихий дом – и с тех пор навек ты в нём, Но ни дома я, ни имени не помню, Только, в счастье и в слезах, несказанный свет в глазах И обет, что, дав единожды, исполню. Ты сказал: авек плезир! – и меня навек пленил Шпагой, голосом, пшеничными усами, Впереди качалась мгла – но, закрыв глаза, пошла За тобою я, прельстившись голосами. Ещё помню: ночь-полночь, что-то мне уснуть невмочь, А на псарне в рёв заходятся собаки, Входит, чёрен, мой отец: – Ты готова ль под венец? — И глаза его – как две свечи во мраке. Сам царь-батюшка венчал – и уж как нас привечал, Ну а мы с тобой доверчиво сомлели, Да и как тут не сомлеть, если нам клялись гореть Свечи шалые на каждой ассамблее! Голова царя Петра тяжела была с утра, Но легка была российская корона, И все чуяли нутром: с императором Петром Супостата одолеем без урона! Но рука царя Петра – сноровиста и хитра. Его милости лишился отчего ты? — Ягужинский-прокурор усмехнулся: – Вот он, вор! А послать его в уральские заводы! У меня не стало сил, когда люд заголосил: С дыбы сдёрнули, в железо заковали. Помню, в мёртвой тишине шевельнулся сын во мне. Больше мы с тобой друг друга не видали. Доползла я до царя, но молила, видно, зря: Глянул сумрачно, скривился, отвернулся. И тогда в недобрый час твой сынок в последний раз В моём чреве безнадёжно содрогнулся. И пошла я за тобой – но куда, любимый мой?! — Обеспамятела, имя позабыла, Мать, отца, наш дом и двор, нянек, братьев и сестёр Мне заменит безымянная могила. Всяк пред Богом сир и наг, сказывал один монах. Старец этот рек: – Не плачь, жено, не надо! Суженого не ищи – сгинул в огненной пещи, Но пребудет посрамленье силам ада. Так и царь наш на заре с Божьей помощью помре, Убиенного, знать, вспомнил Алексия, На предчувствие моё налетело вороньё, Над моею головой заголосило. Славянин, хазарин, галл – каждому Господь воздал, Но полна она антихристовой кровью, Эта страшная страна – эта вечная война, С её ненавистью, страхом и любовью. Горю минуло семь лет, я состарилась, мой свет, И с ума сошла от горя и утраты, Шла я с нищенской сумой за тобой, любимый мой, Но не встретила и самой малой правды. Что ж, Господь тебя храни, гаснут дальние огни, Очи выплакала – и пусты глазницы, Канул разум мой во тьму, в ту безглазую тюрьму, Где надежда не окликнет, не приснится. Ты просил меня: живи! – но ты зря хрипел в крови, Без тебя жить я обета не давала, За младенцем нашим вслед мне покинуть этот свет Богоматерь, знать, незримо помогала. Ты прости меня, мой друг, что не вынесла я мук И сойду теперь под землю за тобою, Что сдержаться не смогла, что дитя не сберегла. Видно, я удела лучшего не стою. Но и в свой последний час помню только лишь о нас — Нет ни матушки, ни батюшки, ни Бога, Когда юность мне пронзил возглас твой: авек плезир! — И последняя привиделась дорога…

С радостью! (франц.)

Репортаж

Труп в кресле. Телевизор голосит. Бегут года. У двери глаз косит. Старуха мёртвой хваткой чашку с кофе пустую держит – и глядит в экран. Функциональной скорбью обуян, навис над телом полицейский-профи. Кого-то беспокоила? – о, нет, взломали дверь – вокруг прошло пять лет, закончились на счёте сбереженья, банк вскрыл судьбу, но мумия гостей проигнорировала без затей, как бы сказав: остановись, мгновенье! — естественно, остановился мир, ночной зефир струит ночной кефир, но так, чтоб жажде быть неутолённой, покуда нам небесная труба не возвестит последний день труда. Из кресла ей, заметно утомлённой, уже не распрямиться и в земле, чтоб встретить Бога в санитарной мгле — так, словно сдать на будущность экзамен. И ангел, удручён самим собой, миг помолчит над скрюченной судьбой и выдохнет единственное: – Amen…

Степень родства

От блокады до блокады – облака да облака, Нас история лукаво в современность облекла. Будущее очищенье, века нежная трава? — Боль и холод отчужденья стали степенью родства. Стоило ли с ног валиться, хоть усталости не жаль? — Позади боброк волынский, впереди – бабрак кармаль. Наша вещая природа не почует в нас беды — Ждали мы кола брюньона, но пришёл кола бельды. Что же, если ты мужчина, боль прими и не сморгни, Облик хана тэмучжина – лику дмитрия сродни. Жизнь твоя не отмахнётся каламбуром: нищий – мот, Днище каждого колодца – наизнанку небосвод. Не судьба с судьбой лукавит, а мы сами лжём себе. Всяк свою дыру буравит, всяк ответит на Суде. Всё, что было, снова с нами, скажем – плоскость, выйдет – грань. Хоть цвета меняет знамя, но пощупай – та же ткань. Круг замкнувшийся греховен, скажем – профиль, выйдет – фас. Боже, кто же тут виновен? Ну а кто же, кроме нас! Человек меняет кожу, робко в форточку стучит: – Боже, что ж я подытожу? Но вселенная – молчит.

Молитва на могиле Богоматери в Сельчуке

Всё, Мария, я сделал, как научили: свечку зажёг и поставил – и попросил о прощенье, встал на колени на коврик потёртый. Глаза остыли: слёзы сглотнул – без них всё равно плачевней. Всё, Пречистая, сделал я, как подсказали: руки омыл и лицо из Твоего колодца. Правда, вода была воплощена в металле: нажмёшь на кнопку – и благодать прольётся. Не было мне знаменья, Богородица Пресвятая, ничто не открылось душе, что было сокровенно. Птаха в мандариновой роще что-то мне просвистала на влажных Твоих серпантинах под колёсами ситроена. Всё, Богоматерь, я сделал: и крестик купил у турка, правда, к нему прибавил ятаган двуострый — эфес у него эфесский, на таможне придётся туго, но таможня и горняя сфера – родные сёстры. Всё я сделал, Марьям-Ана, в этот вечер, хадж свой, убогий духом, у могилы Твоей завершая, и если на зов ответить мне больше нечем, то, значит, дошёл и я до предела, до края. Я всё это вижу – и спокоен при этом, по фигу мне, что будет со мной и страною. Что ж так больно мне, будто Тебя я предал? Холодно, грустно, стыдно – но не пред Тобой одною. Матерям, чьи могилы разбросаны по вселенной, трудней, чем их детям, чьи могилы они потеряли. Турецко-греческий ветер, непримиримо солёный, воплощается молча в ветхом мемориале, но сирота всё ищет отца – и Отца обретает, и ноша мира, взваленная на хрупкие плечи, как эти масличные листья, не облетает, вечнозелёная. Но матерям – не легче.

В защиту свидетельств

Эпохами отобедав, этносы прут без цурюков от пассионарности дедов к транссексуальности внуков. Немного, видно, рубруков в толпе меж гуннов, венедов, у очевидца кредо – в том, чтоб сгинуть без звуков. Полчища в ритме торжищ сочтёшь, впотьмах подытожишь — чужак, сирота, историк! — ведь всё, что циник набрешет, поправить мечтает стоик до того, как зарежут.

На старых раскопках

будто жалуясь тихо кому-то голос юн а напевы стары безутешная дочка комуза фраза с воза осколок струны безымянная речка бежала камни скользко вприпрыжку с горы абрамзона иль скажем бернштама за спиною оставив шатры чем ей быт археолога ветхий не понравился коли и в нём нижний мир человечней чем верхний перечёркнутый льдом и огнём правил в тихом еврейском кочевье манускриптов берцовый уклад пелись песни качались качели и печали таились в углах юрт с пяток будто роща грибная потянулась в дожде к небесам непонятное напоминая ибо старый пророк написал что кромешную землю покинув проблуждают в созвездьях иных сыновья кочевых бедуинов иль кого-то ещё кочевых из теснин ленинградских и прочих ищут пламенный смысл поскорей пионеры и дети рабочих в украшеньях согдийских царей ты в иных но не в этих цепочках преисполненный груза наук круглоокий и в круглых очочках бедный ближневосторженный друг был карниз над привычною бездной наркотропкой в иные миры жизнь прошла в хляби возленебесной но не выйдя из местной дыры роксоланы или андромахи тьму невнятных речений тая языки что иссохли во прахе вот заветная доля твоя нервной руною камень изранен Был Летел Побеждал Умерщвлён заблудившийся измаильтянин альфа дней и омега племён вот и грустен кочевник двуострый книжной мудрости всей вопреки в суете многоцветной и пёстрой прах стремлений надежд черепки бедный идол посредник меж Богом и его контингентом земным голь пизанская в крене убогом камень в землю и Небо за ним тень от ветра цветок от кувшина весь матрикул богатств и скорбей смерть отца величание сына те же повести гор и степей где всеобщее солнце слепило где молился грозе мотылёк где споткнулся амитин-шапиро с сердцем сорванным шейман прилёг ронабрамыч уснул за роялем спирт рояль мы хлебаем из чаш коль единственен и познаваем мир поскольку и божий и наш юный варвар сочувственным взором на библейское бегство смотрю авраамовых чад с триколором россыпь звёзд и верблюжью зарю вижу стяги усталого клана и на них проступают слегка кедр ливана берёза ивана череп сакского боевика безоглядная речка сбежала вся взахлёб и от счастья слепа в постановке эм что ли бежара или эм как его петипа вековое прогорклое зелье в чёрных пальцах голодной вдовы сладкий вкус проторившей ущелье молодой удивлённой воды

Звездопад

жизни космической память так далека в ДНК божия пыль под стопами хилый дневник двойника как рассудить хромосомой коль просфора нам пресна молоха серп невесомый тягостный молот христа алчут безмозглые чада в горькой хитиновой мгле пастыря гиблого стада молча мочить на земле божья задумка где скрыты инок икар пионер слепоглухие термиты грезят о музыке сфер длится луна молодая древнюю немочь тая ищет во сне пропадая пенициллин бытия прошлому не помогайте в небе кромешном как сон плачет о нас Богоматерь светит нам спутник-шпион

1 2 3 4 5 6

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Безымянное имя. Избранное XXI. Книга стихотворений

Шаповалов Вячеслав

Шрифт: