Погост забыт.Но мы, имевшие к рожденьюбесправной радости касательство, стоиму холмика земли под солнечною тенью,где тесно одному и холодно двоим.Подвалы мудрости, полны оглохшей пылью,письмовники имён, божба календарей,гербарии надежд, бесплодные усилья —мекканец сумрачный и нервный назорей,кашгарца долгий вздох, радения хайама,плюс жертвенная кровь ржавеет на мечах,взлелеянный чертёж разрушенного храмаи крылья ангелов, сожжённые в печах, —вот, в принципе, и всё, что память заронилав пустынях пламенных и виноградных снах,что списком прозвучит в молчанье азраила,воспоминанья сон,неузнаванья знак…
2
Осточертевший круг.Истлевшие однаждынапевы немоты – опять воскрешены,опять погребены. Плоды лозы отжатыи, старясь в погребах, не греют наши сны.Чужое время молодеет с каждым веком,сиятельный склероз стремительной весныгрозит дремотным чувствам и стеклянным венам.У брошенных жилищ обрушились венцы.Харизма древних ритмов, метры в мёртвом строеизвлечены из праха отшумевших строк.Обугленный – дели: земное, неземное! —к небесной выси не проросший черенокне станет деревом. Изжить не приневолишьсвет, пепел, марево, осенний дым, погост…Лишь меньше станет здесь одним – одним всего лишь! —бездомным правнуком,чтецом костей и звёзд.
Арест. Киргизия. 1952
караковые роковые гнут одинаковые выиво тьме неначатой весныстоят гнедые понятые подземной силой налитыеи делом ценным для страныв глазах значительность и робость и длится молчаливый обыскпока не кончен первый туранализа преступной страсти и дремлют аргамаки властихрустя овсом прокуратургосподь нейтрины и фотоны ниже пассаты и муссоныты шлёшь нам бедным прямикоми дознаватель с ураганом играет ласковым наганомвеликорусским языкомвзгляд упыря скользит по твари он прям как девочка на шареон чувствует себя в седледля родины и государя в рубинах звёзд очами шарянесёт свободу по землебеглец в чеченской кукурузе за городом по кличке фрунзеподследственный благая вестькак ты здесь ночью оказался себе и Богу не созналсяи плохо помнишь кто ты естьнад инеем с чертополохом рубаху в пику всем эпохамочухаешься застегнёшьстав мертвецом и скоморохом беги навзрыд не время вздохамутрись от крови это ложьлишь не нашли бы и в подвале опять впотьмах не убивалиты уже видел этот фаршродимый брат тропинки узки а хор турецкого по-русскипрошепчет вслед турецкий маршочнись дорогою железной под панорамою прелестноймазут и уголь и гудкиу века ушки на макушке кишка к кишке пешком до кушкиночами небеса близкитверской купец ничей подкидыш зубри верхненемецкий идишили пингвиновский лансмольавось найдётся атлантида тебя приныкает для видаа дальше ты уж сам изволь
Новогодняя ода китайской водке со змеёй
в год Змеи мне в глаза заглянула Змеястерва ведаю стёртая доля мояно чтоб этак в глазищах кровавый пожартрав и тварей морских многоцветный кошмарв бесконечной улыбке разверстая пастьне дрожи человечек ведь власть – это страстьи не пялься в меня сквозь прозрачный сосудэтот мир предсказанья мои не спасутчтоб не сдохнуть бездомной бишкекской зимойпей горячий ханшин и закусывай мнойно не тычь в меня вилкой в ночи по двораммоё тело придворным отдай поварамибо слух усладит бесконтактная ложьлишь коснётся меня императорский ножи споют обо мне поминальный кошокколь пронзит мою девственность электрошокрассекут мне сращенья пространств и времёнв терпкой яви не тронув нефритовый сонбезымянный кромешный божественный ядв средостеньях младенцев своих заструятчтобы те навсегда с терракотой в грудивстали вечной шеренгой во сне хуандипозабуду сухое лобзанье пескаи с эпохою менее стану резкаесли в жизнь мою как в бессловесную теньволосатую лапу запустит женьшеньи очнусь я русалкой в глубинной водесаламандрой на вздыбленной сковородеи собой обозначив великий починхрустну песней в зубах краснозвёздных мужчинчьи колонны продлят дикокаменный стройчьи надежды умрут там где каждый – геройвыше круч из которых звенели ключидо начала времён на земле Урумчисказки ханьского лёсса где ведомый намплыл Парторг Поднебесной по жёлтым волнамты ж поклонник своей кислоглазой лозыпей змеиную кровь и зубри Лао-цзы
Факелоносцы
Язычествует молвь на косогоререки, несущей воды в никуда,пока неописуемое морерасхристанные топит города.От копоти пространство почернело.Чтоб неповадно было вдругорядь —соборный свет гримасой печенеганакрыло и велело догорать.И во главе подавленного гуласмерть голосит, что всем она сестра:автофекальный томос истанбула,канун перераспятия Христа.На берегу три идола могли ведьещё надежду поберечь в тепле,слепые очи девственница Лыбедьдарует зрячей сумрачной толпе,и на устах, что вымазаны кровью —чужой молитвы бессловесный рык:в пути от православья к празднословьюотвергнут христианнейший язык.Они идут, свергая храм за храмоми капища надстраивая ввысь,где их отцы под прапором багрянымвсё предали, что защищать клялись.Страшна дорога к храму и горбатарастоптанная толпами тропа.Но тягостный бесплотный гром набатас востока слышат в Лавре черепа,он нарастает, встречный вал смертельный,и, сам уже не властвуя собой,в тела, как нож, вонзает крест нательный —и демоны за ним идут гурьбой,и Саркофаг пронизывает трепет,и птицы молча рвутся в вышину,и снова – и уже навеки! – Припятьберёт в себя днепровскую волну.
Прощанье в Туркмении
Ночь, уходя, мне смотрит в спину…
Махмуд аль-Кашгари
Ушёл ты, сердар песков, чёрных, словно икраостроулыбчивых рыб, чей запрещён отлов.Закончилась игра. Беспамятные ветракарты смели со столов наследников и послов.Огуз-намэ, Шах-намэ оборачиваются воследупавшей птице Рух: завершился круг —испуганными словами весьма искусно воспеткометы кровавый след. Хотя бы один был друг…Шёлковые пути выбелили виски,гул подземный на миг затих в незримом огне.Где тот старый масон, видевший сквозь пески,ведавший всё в веках на петербургском дне,собравший под тюбетейку остатки надежд и волос? —не вынес хитрый мудрец утраты божества.Всё это твой уход: сколь многое прервалось,безмолвьем отозвалось в миг скорби и торжества.Под эхом согдийских звёзд с тобою погребенаэпоха твоей мечты, какою бы ни была:в ногах у тебя лежит задушенная жена —доверчивая страна, в её устах – удила.Пали великие кони, сошли с атласных страниц,в серебряных ошейниках, в начельниках из грёз,властители погони, дороже библейских цариц:удобрит барханы рая их царственный навоз.Издохли пятнистые псы – хмурые пегие львы,хранители серой мглы, искатели горькой воды,поводыри овец, слушатели молвы:и наши дети всё чаще видят волчьи следы.Выцвели и рассыпались – не прячься, нетленный прах! —орнаменты прежних вселенных, сакральные миры,из чёрных рук мастериц расцветшие сквозь страх,чудесные, беззащитные, бессмертные ковры.Погас изумрудный город – пламенных окон нет,враз загоравшихся, имя затверживавших мольбой,где золотой человек и вечный солнечный светне расставались и ночью, заклятые тобой.Живы еще, сердар, заказанные враги,проплаченные либералы, надкушенные толмачи,уподобившие себя Махтумкули Фраги,между Исой и Пророком ползающие в ночи.Уже не взломает хакер вкладов твоей мечты,поскольку вместе с тобой ушла и мечта твоя,а банковские счета ведаешь только ты:ах, если б ты так же верно знал коды бытия…Сердца не рвёт теней безглазая череда,в руке телохранителя не вспыхнет оскал небес —с вешних иранских холмов льнёт к тебе Фирюза,льёт бирюзовых всплесков лживый женственный блеск.И только одно осталось за гранью всех прочих смут —землетрясенья хрип, немота термитных ночей:древняя смерть приходит в час, когда все уснут,когда ни Бога, ни дьявола, и ты – один и ничей.Отстраняется саксаул от поцелуев стрекоз,в тысячелетней мгле тоскуют глазницы могил,волосяной аркан сплетён из маминых кос,вот и вернулся час, и ты его не забыл:вновь, с безнадежной верой, на вздыбленной землехранит священный бык отрока на спине! —но Ад улыбается молча, крышка дрожит на котле.И дремлет город мёртвых – и вздрагивает во сне.
На ранних поездах
Какая ширь! Какой размах!..
Б. Пастернак. «На ранних поездах»
В вагоне, из тех самых, ранних,что в путь нелёгкий собрались,стоят —глухонемой карманник и деревенский гармонист.Стоят, не видя и не знаяодин другого,и для нихжелезных рельс река живая —живой, спасительный родник.Тиха украинская мова.Скользя по мутному стеклу, упорный взгляд глухонемогоупёрт в глухонемую мглу.Смыкая даль горизонталей в двухмерной плоскости стекла,толпу неслышимых деталей размазывает молча мгла.И длятся – дольше жизни целой —на полустанке часовой,винтовки взор оцепенелый над предрассветною травой,улыбка трактора-фордзона,дыханье чьё-то у лица,настигшее в конце вагона отступника и беглеца.Красивый, двадцатидвухлетний,отец мой в тамбуре стоити эхо родины последней в себе, не ведая, таит.И на ремне его двухрядка на стыках голос подаёткак эхо высшего порядка —и будит 33-й год.С фальшивой справкой сельсовета и эхом выстрела в ушахон промотал свои полсвета,с эпохой соразмерив шаг.Он полон юности целебной, что очень скоро пролетит,он верует, что Город Хлебный его, изгоя, приютит,и молча сжалится,и скроетв степи без края и конца,в огнях периферийных строекотступника и беглеца.Чем громче оклик паровоза,тем молчаливее вагон,и дыма огненная роза чадит и стелется вдогон.Молчит толпа.В тужурке чёрной опять на станциях конвой,он ходит, словно кот учёныйс тысячеглазой головой.…О, только б не избыть сегоднянадежд безумье,сумрак, страх,кровь, грязь, бессилие Господнена тех,на ранних поездах…
Украина. Гнездо аиста
«Лелеко, лелеко! До осенi далеко…»
Дмитро Бiлоус
«Аист, неба око! До осени далёко…»
Господи, опять никому не верим,и Тебя не видим мы, Свете тихий,аист ладит дом, ветер верен перьям,ангелы беседуют с аистихой.Снежная столица в печатном шагеоглядит пространства с державным гневом:должно Карфаген привести к присягепрочим в назидание карфагенам.Площадь с тюркским именем, с чёрным дымом,матерь городов, что родства не имут:зря, панове, съехались с Третьим Римом,не в пример нежней европейский климат!Хаммеры библейской толпой пасутся,издали всем лыбится оклахома,в боевых объятиях камасутрыпользует хохлацкого охламона.Не болей душой о чужих юропах,ешь тушёнку родины, рашен воин:полстраны отцов, век назад в холопах,полстраны других – оплели конвоем.Бесы точку тронули на экране —упокоен боинг на звёздном танке,побратайтесь, добрые громадяне,лётчицы, наводчицы да вакханки!Рвётся ярый огнь из несытой пасти,загасить бы тостом – ан выпить не с кем:с новым годом, родичи, с новым счастьем,уж кого – с луганским, кого – с донецким.Сыну мать прошепчет: дай, кровь замою,ты простись со мною, с судьбой обидной,вознесись, безвинный мой, над землею —красносинебелой, жовтоблакитной!На доске разбросанные фигурки,тронутые тленом слепые клетки,родин двух растерянные придурки,рано поседевшие малолетки.Выжить ли птенцам на исходе гнева? —брезжат в чащах боги, во тьме дубовой,рушатся снежинки с немого небаместной бессловесной всеобщей мовой.…Чьи провидим кости в песках пустыней,чей раскол в масонах, инцест в державах? —в прошлом настоящее упустилина волнах безродных, на рельсах ржавых.…О каком грядущем своём восплачем? —счёт проплачен, только чужой аортой,карфаген у каждого здесь утрачен,или рим – какой уж? никак четвёртый?Сердце опустело – чья ж это кража? —воровская висельная арена —ты ли, обеспамятевшая Раша,или ты, обдолбанная Юкрейна?Всех нас, что друг друга в песок стирали,ах, как беззастенчиво отымели! —где всё то, что запросто растеряли,птицы наши, гнёзда и колыбели?Кто мы, мёртвых пажитей аборигены? —нежить и предательство пахнут псиной,где же наши римы и карфагены?Все – иуды,все встанем перед осиной.
Полночное
…в полнеба? да какие тут полнеба! —одна бравадалетишь и радуешься: ты – планетаЗвезды Барнардаколь в карусели той не поквиталисьтак уж не сетуйни разу – мёртвые – не повидалисьзвезда с планетойв руках давно исчахнувшего светатьма изнываетпланета знает, что она – планетазвезда – не знаетне зря бессонный телескоп смыкаетслепые очипланета безымянная стекаетслезою ночи…звезда моя двоюродная мамавглядись так что же —фантом приблудный ёжик из туманавдруг мы похоживерни забытым языку и зреньювосторг и пламяСверхновая – я твоему гореньюмешать не вправеа нет так отвернись чужая сроду:лети мол с миромползком по галактическому сводухоть к чёрным дырам!
Толстожурнальное
Чем не роман!.. Однако ж не роман:«Вот жизнь моя…» Чем в толчее беззвучнойне эпопея суеты фейсбучной,беспамятства застёгнутый карман…Чем не судьба! Кто ж спорит – да, судьба:архивов тлен, гербарии империйплюс дактилоскопия суеверий,что редко доживают до Суда.И чем не зоркой зрелости годаи скрытой грустью полные страницы —не отстраниться, не посторониться.И чем это не знанье навсегда —что мы затем, быть может, не умрём,что все-таки умрём – и, видно, скоро.Былого спора доблестная свораподстережёт и там нас – за углом,творцы и их подельники, вчернеусопшие – они придут за нами,чтобы однажды чьими-то словамипризнать:нас было много на челне…
«Нас было много на челне…»
Я гимны прежние пою…
А. П.
Нас было много на челнесо знаком пепла на челе —и, подчинясь каким-то рунам,мы за каким-то, блин, руномгребли куда-то там с трудом…Но что поделать: мир был юным.Нас было много на челне,когда заплакал в тишине,в хлеву – малыш, дитя мигрантов,и Вифлеемская звездапокрыла светом навсегдамечты пигмеев и гигантов.Нас было много на челне.И жизнь мы прожили вчерне,и все зарыты в чернозёме —за родину ли, за царя,за первого секретаря,за то, чтоб мыши жили в доме.Нас было много на челне,когда в Афгане и Чечнекричала в нас пригоршня праха,и луч по танковой бронескользил – и в вышней глубинемы шёпот слышали аллаха.Нас было много на челне —в который век? в какой стране?О, по какой мы шли трясинеи не запомнили святынь:звезда Полынь, земля Аминь,но веры нету и в помине.В дерьме, в огне, в родной стране,но с Божьим словом наравнев аду, в раю, идя по краюи повторяя «Мать твою!..»,я гимны прежние поюи родину не укоряю.Нас было много на челне…
Зеркало
Так и не отгремела, через все времена,в зеркале архимеда пламенная война:век твой, твоя работа, скрытый в песках закон —в зеркале геродота полчища языков,век твой, слепой охранник, неуловимый вздохв чёрном огне органик, ставших песком эпох,в смутной заре Корана, в вещем сплетенье снов,в рыжих слоях кумрана – овеществленье слов,прежде всех назореев – чуждого мира мгла,жадный всхлип мавзолеев, злобные купола,это твоя крамола, сретенье, гнев и страсть,это твоя каморка – свод мировых пространств,это твоя кручина, привкус чужой травы,капелька сарацина в чёрной твоей крови,это ведь твоя карма, край твой, судьбы кремень,ночь разрушенья храма, утро и судный день,твоя мольба о здравии, странствий твоих зюйд-вест,русского православья старый двуперстный крест,камень в конце тропинки, тризны умолкший звук —малой земной кровинки, выскользнувшей из рук,вкус просфоры слоёной, мизерный твой итог —капля волны солёной, пены морской виток…