Чтение онлайн

— Маэдрос… — сказал Фингон, но Маэдрос его не услышал.

Они шли дальше, и Маэдрос держал руку Фингона в своей и говорил что-то приятное о всяких мелочах: о том, чем занимаются его родители, что говорит его дедушка, и про всяческие мелкие неприятности, в которые его братья или вляпались, или каким-то хитрым образом из них выпутались, а в самом худшем случае Маэдросу приходилось их вытаскивать. Он спросил про братьев Фингона, и про его сестру, и сказал, что Келегорм скучает по Аредэль; потом он на мгновение остановился и нахмурился, и внезапно стал рассказывать беспорядочный набор всяких историй про Келегорма и его собаку. В некоторых из этих историй Хуан был ещё щенком, в других — взрослым псом, и ни в одной из них тем могучим зверем, который сразился с Кархаротом. Фингон много не говорил. Он готов был заплакать. Много раз он думал о том, что им надо повернуть и он должен потащить этого Маэдроса обратно по этой дороге, в Лориэн, к вратам из слоновой кости, но его что-то удерживало. Маэдрос был не тот, кого он искал. Как же он мог отвести такого счастливого юношу обратно, к руинам его собственной жизни — жизни, от которой сам Маэдрос, более взрослый, в отчаянии бежал?

Серебряный свет Тельпериона всё ещё наполнял воздух; теперь, когда великое Древо достигло своего полного блеска, он был очень ярок: он был похож и одновременно непохож на дневной свет, ибо всё, чего он касался, окутывало сияние славы. Фингон уже смирился с тем, что будет вечно тосковать по этому свету —, но этот свет был здесь. Может быть, и ему самому возвращаться не надо. Может быть, это и был ответ: остаться здесь, в этом, ином месте: это было нечто большее, чем память, нечто меньшее, чем истина — место, где Деревья всё ещё сияли неосквернённым светом, и лишь крошечная серебристая речка нарушала тишину, смеясь по пути.

Только он это подумал, как Маэдрос дёрнулся и споткнулся, прервавшись на середине предложения, отпустил руку Фингона, чтобы вернуть равновесие.

— Извини! — сказал он. — От ветра что-то на лицо попало.

Он откинул волосы со лба и затем снова взял руку Фингона, но Фингон с сомнением посмотрел на него, ибо здесь не было ни малейшего дуновения ветерка.

И теперь он смотрел — он действительно смотрел, как будто бы он не вполне мог заставить себя сделать это раньше — он видел, что Маэдрос часто моргает и поводит глазами, как будто бы действительно дул какой-то сильный ветер, ветер, который чувствовал только он. Иногда он перекашивался и свободной рукой тёр глаза, или проводил рукой по волосам, как будто бы пытался избавиться от чего-то, чего Фингон не видел.

— Что такое? — сказал Фингон.

— Ничего! — ответил Маэдрос.

— Тебя что-то беспокоит, — сказал Фингон. — Пожалуйста, позволь мне… — Он потянулся — как раз в тот момент, когда Маэдрос сильно заморгал и снова повернул голову в сторону. Фингон провел рукой по волосам кузена. Когда он вынул руку из его волос, в пальцах его запуталась слегка липкая шелковистая нить, почти невидимая.

— Паутина? — спросил он.

— Я не знаю, откуда она берётся! — сказал Маэдрос.

Было почти невозможно увидеть этот кусочек паутины. Он был таким маленьким, таким тонким, и это было единственное, что не блистало в свете Тельпериона. Потом Фингон понял: нет, не единственное. Серая дорога, по которой он шёл от врат Лориэна, тоже не сияла.

Маэдрос разочарованно вздохнул.

— Ещё одна! — сказал он и провёл рукой по лицу, чтобы снять её. Фингон оглянулся, но так и не увидел, откуда берётся паутина. Его самого ни одна пока не коснулась.

— Я буду рад добраться до дома, — сказал Маэдрос. — Похоже, в это время года паукам раздолье — ну и пусть живут и радуются, только бы не лезли к другим.

Затем он перекосился и снова расчесал пальцами волосы; и когда он вынул руку, Фингон увидел что-то крошечное, чёрное, с множеством ножек в ладони его руки.

— Ой! — сказал Маэдрос и отшвырнул паука в траву. Он быстро заполз в тень колючего куста у дороги. Там, куда он направился, было какое-то движение, будто бы там были ещё пауки; и хотя это место было полностью на свету, свет не освещал его. И другие колючие кусты росли выше по берегу реки, и между ними простирались пятна тени.

И Фингону стало казаться, что смех ручейка звучит уже не так весело, как ему казалось. На самом деле в нем слышался однообразный звон, под которым таилась какая-то пустота. Они проходили под плакучей ивой, склонившейся над водой. Между её ветвями висели новые нити тонкой, как шёлк, паутины. Увидеть паутину было очень трудно, ибо свет едва касался её —, но она отбрасывала тень, и тень выглядела неуместной, асимметричной, грубой и уродливой; ни одна настоящая паучья паутина не могла быть такой. Фингон взял Маэдроса за руку и потащил его дальше.

Маэдрос, видимо, всё-таки осознал, что Фингон куда-то торопится, и больше уже не говорил о семейных мелочах — или вообще о чём бы то ни было. Вид у него стал испуганный. Ещё больше колючих, спутанных растений появилось с обеих сторон, пока Фингон бежал по долине. Когда он оглядывался, то видел, что чёрные кусты растут уже на тропе за ними. И под ними не было света. Нет, под ними был Не-Свет — тень, через которую никогда не могло бы пробиться ничто светлое и доброе. И в этом Не-Свете множество маленьких, уродливых, длинноногих существ жадно наползали друг на друга: они шептали что-то тоненькими, жестокими голосами — и ждали.

Они ждали уже давно. Они были очень терпеливы, эти сёстры Унголианты и старательно ткали свои паутину. Мелкую добычу можно было найти в их царстве. Они не были такими жирными и раздувшимися, какими стали Унголианта и её потомки, когда стали кормиться всеми богатствами Арды. Но большие или малые, в конце они смогут поглотить всё — и они это знали, и в этой тьме они кишели и стрекотали в безжалостном предвкушении.

Фингон так сильно сжал пальцы Маэдроса, что кузен удивился и запротестовал — больно! Но Фингон не сжалился над ним — он всё быстрее тянул их вперёд.

Наконец, они дошли до края маленькой речной долины, где ручеёк прыгал в низкий водопад и бежал вниз, к берегу —, а там должен был быть ветер, дувший в лицо, когда они стояли на вершине обрыва, но вместо этого сзади поднималась всё более и более сильная вонь. Серая дорога карабкалась вниз по скалам у обрыва. Фингон прыгнул.

— Туда! — сказал он. Маэдрос спотыкался, спускаясь по камням за ним, и оба они пробежали ещё чуть дальше, остановились и оглянулись. Пауки не последовали за ними, но крошечная речная долина казалась очень тёмной.

Маэдрос вздрогнул.

— Эти пауки! — сказал он. — Ненавижу их! Откуда они берутся? — Он взглянул на Фингона. — Я рад, что хотя бы ты со мной. Ты знаешь… это очень странно — мне кажется, что я не видел тебя уже очень-очень давно? ..

— Да, так и было, — сказал Фингон, и опять ему хотелось заплакать.

Маэдрос покачал головой и сложил руки, и затем слегка обнял себя, как будто ощутил порыв холодного ветра. Серебряный свет Тельпериона всё ещё сиял в его волосах. Он выглядел таким юным.

— Давай пойдём домой, — сказал он. — Идём. Мне всё равно, что скажет отец!

Он снова взял левую руку Фингона в свою правую и двинулся, как будто бы собираясь идти через поля в направлении дома, который построил себе Феанор.

Фингон знал — знал, ему даже не надо было идти туда и смотреть самому — что Феанора там не было, не было даже тени памяти о нём; ни о Нерданэль, ни о Финвэ, ни о ком-либо из братьев Маэдроса; что город Тирион может быть там, в свете Деревьев —, но там никого не будет. Ни птицы, ни зверя, ни дуновения ветерка не слышится там, и сад Лориэна будет пустым, а в Лореллине не будет ждать исцеление. Во всём этом прекрасном — мёртвом — сне о том, что некогда было там, был лишь призрак невинности и ждущие пауки.