Чтение онлайн

Двадцать четвертого августа заскочил Норс с приятелем, который хотел познакомиться с Биллом. Дверь открыла тонкая фигура с засученными по локоть рукавами, в тусклом свете Норс принял его за Билла. Но это был Иэн, который объяснил, что Билл пытается слезть и что он помогает ему. Норс вздохнул и сказал Иэну, что принял его за Билла. «Как и все, – ответил Иэн, – я его копия».

Иэн не впустил их, но признался: «Это чертовски неприглядно. Не хотел бы я когда-нибудь еще раз пройти через это. Галлюцинации, судороги, ярость, почти безумие. Но это того стоило: ему становится лучше». Вскоре после этого Билл отправился в Лондон, и пока он отсутствовал, Иэн сказал Норсу: «Чтобы остаться в своем уме, я изо всех сил цеплялся ногтями за нормальность, цеплялся так сильно, что ногти стесались до самых лунок». Это стало началом самого длинного романа Берроуза, в котором отношения между партнерами были наиболее искренни и близки. Иэн стал любовником Билла, его соратником, помощником и защитником. Он был самым яростным критиком Билла с глазу на глаз и самым яростным его защитником на публике. Он считал Билла величайшим писателем современности, а Билл со своей стороны полностью полагался на мнение Иэна в каких-то бытовых вопросах или в вопросах, касающихся точных наук.

Брайон: «Иэн Соммервиль был похож на драного бездомного кота – он был таким же тощим и стремительным, а на голове у него росла жесткая рыжая щетина, которая торчала во все стороны, как потом у панков. Он хрустел, как хлопья, и был острее гвоздя. Он весь лучился от статического электричества, и, когда он пожимал тебе руку своей ледяной рукой, пробегал электрический ток. Он не очень любил воду и паниковал от мысли, что может попасть под дождь. Он замечательно делал модели и умел обращаться с инструментом. Вместе мы сделали первые “Машины мечты”. И он был также увлечен печатанием, как и я».

Иэн работал с Брайоном и Биллом над технической стороной записи «разрезок» и над фотографическими коллажами – рассказывал друзьям, как проявлять и как накладывать одно изображение на другое, а еще вместе с Брайоном они изобрели «Машину мечты». С Биллом они были на равных, здоровый английский скептицизм Иэна остужал пыл Билла, с жаром бросавшегося в учения вроде сайентологии, теперь набеги в подобные науки были скорее антропологическими экспедициями, а не незапланированными набегами, как раньше. Иэн терпеть не мог дураков, и с людьми, которые были ему скучны, мог быть груб и резок, но с друзьями он всегда вел себя честно и спокойно.

Иэн был человеком настроения, и довольно сложным человеком, он сильно критиковал Билла за то, что он не очень-то аккуратен в своих исследованиях. Сам он всегда все делал по-научному: карандаши лежат рядком, поверхность перед работой очищается, книги сложены аккуратными стопками, одежда тщательно вычищена. Он был превосходным математиком и мог объяснить теорию относительности Эйнштейна или принципы работы со свободными переменными так просто, что слушатели только удивлялись, почему же они никак не могли понять этого раньше. Но была у Иэна и другая сторона, которую он редко кому показывал, – он был большим весельчаком. Биллу было сорок пять, Иэну только восемнадцать, но они отлично смотрелись вместе. Иэн заявил, что остается в Париже, но Билл благоразумно убедил его вернуться в Кембридж и доучиться. А сам он приедет в Англию, а Иэн будет приезжать в Кембридж из Лондона на выходные.

Билл: «Он еще не закончил Кембридж и еще не получил диплом, так что мы с Брайоном приложили все усилия, чтобы заставить его вернуться. Это очень сильно помогло бы практической стороне нашей работы, и он вернулся за дипломом. Это был очень талантливый молодой человек. Он понимал те вещи, о которых у меня было лишь смутное представление, например теорию относительности или что такое свободные переменные, или физика. И для него это было абсолютно нормально. А вот для меня нет, я и понятия не имел, о чем они говорят. Плохо, но он этого не понял. А потом его заинтересовало программирование. Он мог бы изобрести новое измерение, но не изобрел».

Многие из друзей Билла не понимали, как у того могут быть какие-либо отношения с Иэном, потому что тот был совершенно не во вкусе Билла. Как правило, Билл не делился подробностями своей половой жизни. К нему регулярно приходил с улицы Ушет-мальчик араб, но он прилагал все усилия к тому, чтобы его не увидел ни один из его друзей. Любопытная Фелисити Мэйсон поинтересовалась у Иэна, что Билл за любовник. «Как-то я сказала Иэну: “Как-то я слабо представляю себе Уильяма в постели… А ты что думаешь, Иэн?” – а он ответил: “Восхитительная ебля, восхитительная…” – и захохотал. Иэн посмеялся над их отношениями и сказал: “Ну конечно же, в постели он клевый, но…” Иэну его искренность давалась совершенно спокойно, он был раскован. Иэн был очень умен, но его ум и разрушал его. Он не знал, как ему применить свои выдающиеся мозги, он не обладал пробивной силой, энергией, быть может, ему следовало продолжать академическую карьеру… но он сбился с пути и начал принимать наркотики. Он был похож на Руперта Брука: такой же болезненно чувствительный и нервный».

В интервью Теду Моргану для своей биографии, названной «Писатель вне закона», Уильям раскрыл всю сложность их взаимоотношений: «Когда мы только познакомились с Иэном, конечно же, ведущим был я. Я за все нес ответственность. У меня был большой опыт с юными испанцами, и за все отвечал я. Я привык за все отвечать. Переменилось все позже, гораздо позже, когда главным стал он. Это произошло через много лет, Иэн стал ведущим в 1965 г. Получить право стать ведущим нельзя, ты просто либо ведущий, либо нет. Я был им раньше, продолжал потом какое-то время, а затем просто перестал им быть».

Тем летом Грегори вместе с Жан-Жаком Лебелем сняли домик в Венеции, в 1903 г. в этом доме жил Модильяни. У каждого была своя большая комната, а во дворе росла пальма. Жан-Жак жил вместе с подружкой, американской поэтессой Сандрой Хокман, в 1963 г. она выиграла премию Йеля за сборник стихов «Пастбища Манхэттена». Вспоминает Жан-Жак: «Это была очаровательная, помешанная на сексе истеричная американка. Тут Грегори предложил мне снять дом на пару, и мы чудесно провели лето. Там были и Алан Ансен, и Гарольд Эктон – английский лорд, приятель королевы, мультимиллионер, у которого была потрясающая коллекция флорентийцев. Он был геем, и ему всегда нравились битники, он очень нас любил. Мы с Грегори геями не были, он сдружился с Аланом Ансеном, и они вместе ходили за мальчиками».

Грегори нравилось обедать вместе с Эктоном и Ансеном, тем самым приобщаясь к высшим кругам. Он купил парадный пиджак и пошел в казино, где, конечно же, проиграл все те небольшие деньги, которые привез с собой. Но тут все изменилось. Вспоминает Жан-Жак: «Помню, что Грегори получил чек на 1000 долларов от Ферлингетти за “Бензин”. Он в первый раз в жизни получил чек на 1000 долларов и не знал, что ему теперь с ним делать. У него не было банковского счета, у него ничего не было, ни здесь, ни в Америке. Чтобы обратить его в итальянские лиры, потребовалось две недели. И он отправился к самому лучшему портному на площадь святого Марка, где заказывал свои костюмы Гарольд Эктон. Грегори заказал себе костюм из белой альпаки, которым очень годился. Должно быть, он истратил на этот костюм половину всех полученных денег. Это был королевский костюм. Он пришел в ресторан и сказал: “Посмотрите-ка на меня, вся эта дешевка из восточной страны больше не для меня. Я – принц!” – и все зааплодировали, все были рады. И неделю он не снимал его, спал в нем, пролил на него вино, заблевал. Костюм из белого стал неряшливо-серым, он был весь чем-то заляпан. Но он все не снимал его: “Посмотрите на мой костюм, посмотрите!”

Я очень хорошо помню, как однажды мы уходили от Монтина на Дурсодуро, удивительного места, где мы платили за обед своими картинами. Мы часто обедали там, в этом ресторанчике на небольшом канале традиционно собирались художники. Все много пили, туда приходили Алан Ансен, и Грегори, и Сандра – американка с огромной задницей, нью-йоркская еврейка. Мне, да и всем остальным, особенно нравилась ее задница, может быть, в этом много шовинизма, но это действительно было так. Грегори мало интересовался сексом, но как-то вечером, я уж не знаю, что случилось, он решил, что может позволить себе какую-нибудь проделку, и совершил поступок, достойный итальянца из Нью-Йорка. С криком “Ух ты!” он хлопнул ее по заднице, тут Сандра, которая, напомню, пыталась вести себя как леди, обернулась и сказала: “Ой, Грегори, хватит!”, а он сказал: “А что, Хокманн (он называл ее Хокманн)? Почему этот французишко видит твою задницу, а я нет? Это же дискриминация! Я тоже хочу ее увидеть!” И знаете, что она сделала? Пихнула его. Прямо в канал. Это был небольшой канал Рио-дель-Эремит, но тут же все итальянцы закричали: “Человек в канале!” А канал был очень грязным. Они втащили его в гондолу, а 500-долларовый костюм из альпаки стал ничуть не лучше бумажной салфетки, если ее окунуть, а потом вытащить из грязной канавы. Он сказал: “Хокманн, что же ты со мной сделала? Я же поэт. Поэтов нельзя бросать в каналы!” И начал ругаться. Он был одновременно и прекрасен, и ужасен. Конечно, она не должна была этого делать, но, Господи, какая у нее была задница! Иногда из-за жоп случается что-то подобное. Господи, как же он изговнял весь свой костюм!»

Грегори вернулся из Венеции в Бит Отель, как обычно, без денег. Казино пожрало остатки его гонорара. Билл отнесся к случившемуся хладнокровно: «Конечно же, у Грегори-то все шло замечательно, то был полный писец. Помню, кто-то сказал: “Грегори – тяжелый человек”. Он и был бедным вором-итальянцем. Он ходил в реформистскую школу и вырос в окружении, где все считали его вором. Но у него хватило ума вырваться из порочного круга, откуда не так-то много путей: конечно же, был еще вариант – стать мафиози, но это не у всех получается. Быть мафиози хотели бы многие, но сами мафиози не хотели бы, чтобы их было много. Грегори решил, что он будет поэтом, и был свято в этом убежден. Как-то посреди ночи он позвонил Одену: “Это Грегори!” – “Какой еще Грегори?” – “ПОЭТ Грегори!”»