Чтение онлайн

Итак, её назвали Антонией, но из-за того, что в родословной у неё был индейский пони, то, несмотря на пол, её стали звать Тони.

Дней через пять Тони уже твёрдо стояла на ногах и начала знакомиться с миром в меру своего понимания. Она внимательно присматривалась ко мне и решила, что я - человечий жеребенок, с которым можно играть. Дети обычно играют с котятами и щенятами, ягнята играют с тачками, которых они считают за волков. Тони же хотелось играть со мной, а мне - с ней.

Тони, конечно же, умела играть только во врождённый вариант шумных игр, которые горожане иногда путают с вознёй в Конгрессе. Если выражаться по научному, то смысл этих игр заключается в розыгрыше. Игра бывает трех видов. Лошадь делает вид, что хочет укусить, хватая вас за уши или пальцы своими мягкими губами, или же кладёт свою огромную зубастую морду вам на плечо. Но на самом деле она не кусает. Вторая игра - это когда она делает вид, что вы за ней гонитесь. Третья состоит в том, что она несётся галопом на вас, как бы пытаясь вас затоптать.

Игра в преследование - относительно редкое явление. А остальные известны каждому, кто знаком с лошадьми.

На ферме у отца была узкая дорога к амбару с почти отвесным откосом высотой футов десять с одной стороны и обрывом такой же глубины с другой. Честная трудовая лошадь в свободное от работы время вдруг замечает жирную свинью, с трудом пробирающуюся по этой узенькой дороге. Лошадь шумно бросается в галоп навстречу ей. Бедная свинья, поняв, что пропала, ложится и начинает визжать.

Лошадь галопом подскакивает к ней, мощно вздымается над ней на задних ногах, затем пятится и уходит прочь с самодовольным видом. "Ну и задала же я жару этой хрюшке".

А вот что касается притворных попыток кусать. Одно время я жил на углу 160-й улицы и Риверсайд-драйв. Неподалёку был ряд домов, изгибавшийся по направлению к 157-й улице. В те времена там ездил один молочник с лошадью и телегой, развозивший молоко по домам. Пока молочник ходил с корзиной по квартирам, лошади приходилось ждать, и она скучала. Как-то я шёл следом за двумя типичными манхэттенскими барышнями в чудных шёлковых блузках. Громкими, но приятными голосами они наперебой делились друг с другом своими светскими успехами. Просто прелесть, до чего приятно было смотреть на них и слушать их. Они проходили мимо старой клячи с телегой молочника, у которой только что отобрали мешок с овсом, и которая всё ещё дожёвывала его. Эти миловидные девушки как раз поравнялись с лошадью. Та вытянула голову и ущипнула ближайшую девушку за плечо, при этом непрожёванный овёс потёк по голубенькой блузке спереди и сзади. Никакого вреда, она даже не укусила. Но девушка, по чудной блузке которой спереди и сзади текла лошадиная слюна вперемешку с овсом, подняла вопль до небес, которые, как говаривал Омар, "так же безвольно плывут, как и мы с тобой". У лошадей игра никогда не заходит так далеко, чтобы поранить кого-либо. Лошадь никогда не наступит на поросёнка, кошку или цыплёнка. Лошадь нельзя заставить наступить на кукурузный початок или помидор, так как ей известно, что они нужны людям.

Человечность - это по существу конское достоинство, а не человеческое.

Но вернёмся к Тони. Когда ей была неделя от роду, она пыталась играть со мной в свои прирождённые игры. Она скакала ко мне галопом, а в трёх футах от меня вдруг тормозила всеми своими четырьмя маленькими ножками. Затем подходила ко мне и клала мне шею на плечо, как бы говоря: " Ну что, испугался?" Она хватала меня за ухо своими мягкими губами и потихоньку оттягивала его. Она брала меня за плечо зубами. Какими мы были друзьями, Тони и я! Почти всегда, когда я выходил из дому, она ждала меня у изгороди пастбища. Мы оба росли. Мне уже скоро будет восемь, а Тони исполнился год. В наших отношениях наступили перемены. Мы были равными, когда Тони было всего неделя от роду, а я был семилетним человечьим жеребёнком. Я остался почти таким же и в восемь лет, а Тони была почти взрослой лошадью. И каким-то образом она узнала, что мы в действительности не ровня: я был выше. Ни в чём, что бы мы ни делали, я не пытался выказать превосходства.

Однако, в возрасте одного года Тони уже не порывалась играть со мной. Она, конечно, резвилась, если игру начинал я.

Я поговорил об этом с отцом, который был выходцем из известной коневодством Ютландии.

– Знаешь, Элвин, - ответил он.
– Лошади очень хорошо чувствуют мир. Они знают, что мы можем обойтись с ними ужасно, и старые лошади умеют сообщить об этом молодым: "Берегитесь!" Старые лошади дали знать Тони, что ты не так-то уж хорош, каким кажешься.
– Обычно я играл с Тони на лугу. Все мои забавы сводились к тому, чтобы похлопывать её по шее. Однажды мне вздумалось взобраться верхом на её гладкую крутую спину. я мгновенно очутился там, а Тони, изумлённая, стала на дыбы и опрокинулась со мной назад на землю. Я не ушибся, по крайней мере ничего не почувствовал. Я ведь читал рассказы о гражданской войне, о воинах, которые были смертельно ранены, но продолжали сражаться, пока не падали замертво. Может быть, я и ушибся, но не заметил этого. Тони подошла и приложила мне к шее свои мягкие губы, ясно давая понять: "Извини." Я встал и снова взобрался ей на спину.

Теперь ей это понравилось, это была новая игра. Я как-то обнаружил, что если повернуть голову вправо, то и она поворачивает направо, если повернуть голову влево, и она поворачивает налево. Выяснилось, что, если садиться слишком далеко назад, она останавливается, если наклониться вперёд - трогается с места. Если поелозить, она идёт рысью.

Я вспомнил об американских индейцах, которые умеют ездить на своих конях без седла и уздечки куда угодно. Отец купил бы мне седло, но оно мне было ни к чему.

Живая спина Тони была именно то, что мне было нужно. Когда я собирался ехать на Тони в город в четырёх милях от фермы, отец настаивал на узде. Но как только мы скрывались из виду, я снимал уздечку и вешал её себе на плечо. Мы с Тони выбирали направление по нашей общей доброй воле.

Когда цвела кукуруза, запахи с поля сводили с ума и человека, и животных. Вскоре начали завязываться початки, и запах становился ещё более одуряющим. Тони обязательно нужно было попасть на это поле. Но у забора были ворота, на которые отец предусмотрительно установил три запора. Был сделан запор, крючок и проволочная петля, одевавшаяся на столб и стойку ворот.

Тони очень хотелось выяснить, как можно попасть в ворота. Она старалась держаться неподалёку, когда видела, что я иду к воротам. Затем она подходила поближе, чтобы посмотреть, как я попадаю в них. Я подымал крюк из ушка и затем снова опускал его. Она подымала крюк губами. Я отодвигал засов. Она тоже проделывала это зубами. Затем я снимал петлю со столба. Она и это ухитрялась выполнить. Но тем временем я либо накидывал крюк, либо задвигал засов. И у Тони был такой растерянный вид. Ведь она сделала всё, чтобы отпереть ворота, а они не открывались. Ей удавалось выполнить две из необходимых операций, но с тремя она не справлялась. Я дал ей возможность сделать несколько попыток. Ей удавалось решить любые две из трёх задач, но третья превращала ворота в метафизику.

Наконец я понял, что эта метафизика раздражает её, и сорвал ей несколько наливающихся початков кукурузы, которые она с благодарностью приняла, но больше уж не пробовала отпереть ворота.

В воспоминаниях время летит так быстро! Тони вдруг стала взрослой четырёхлетней лошадью, а я - мужчиной одиннадцати лет. На датско-американской ферме при хорошей пище ребята растут очень быстро. Едят они много и с аппетитом. За столом не соблюдались даже отдалённые нормы диеты, а в продуктах не было никаких добавок или консервантов, практиковавшихся вболее изощрённых технологиях их обработки в пищевой промышленности в городах. На фермах же дети едят то, чем люди питались тысячи лет.

Я был рослым, и в силе не уступал иному взрослому. И я выполнял мужскую работу.

Управлялся с плугом не хуже любого мужчины. При вспашке борозду вёл ровную как стрела. Бороновал, управлялся с культиватором, работал на сенокосилке и на конных граблях. Короче говоря, я был уже "настоящим крестьянином". Мне приходилось быть таковым поневоле, так как отец был полуинвалидом, и мы не могли себе позволить нанимать работника при цене на кукурузу в 15 центов за бушель, пшеницу - 30 центов, масло по 5 центов за фунт и яйца - по шесть центов дюжина.

В городах или на железной дороге мужчина обычно получал доллар с полтиной за короткий десятичасовой рабочий день. На это можно было купить десять бушелей кукурузы, пять - пшеницы, 30 фунтов масла. Разве мы могли так платить? Нет, не могли. И кроме того, нам и не нужен был он со своими городскими привычками и изысканной речью. А ему не подходили мы при нашем ревностном внимании к его рабочему времени. Мы, фермеры, знавали нужду, но и не помышляли о помощи от правительства. Политики и не обещали нам ничего. С чего бы это? Большинство наших соседей были ветеранами гражданской войны, и на них можно было рассчитывать в день выборов, что они опять "задавят" южан и мятежников. Тони жила себе вольной жизнью. Если бы нам вздумалось спарить её с каким-либо из наших коней в два раза больше её по размерам, то это вызвало бы дикое ржанье соседей. Летом она проводила время на пастбище, как правило на вершине холма, где трава была мелкой, но питательной, и где ветер разгонял мух. Зимой же у неё было самое теплое стойло, самое лучшее сено и самый хороший овес. За этим следил я, ведь мы же были друзьями.