Блаженны алчущие
Шрифт:
— Какой бы ни была правда… Тебе лучше постараться забыть об этом, — он скривился от горечи собственных слов. — Ты ничего не добьешься, а следить за тобой начнут еще пристальнее.
— Тетя Вивиана говорит то же самое. Но как я могу забыть? Я прежде забуду дышать!
И я тоже, подумал он. И я тоже.
— Вы должны мне помочь! — Она сжала его запястья своими пухлыми влажными пальцами, с силой, приданной переживаниями. — Ведь поможете, да? Меня они не слушают, но ведь вы мужчина, и вы не опозорили семью, и если вы их попросите, попросите отца…
— Я ничем не могу тебе помочь, сестра. Я здесь ничто. У меня нет власти, нет мужества. Я самому себе помочь не в силах.
Мне не нужно еще и твое горе, когда я тону в своем…
Он вырвался от нее, почти испуганно, и спасся бегством, еще долго слыша, даже когда закрыл за собой дверь и завернул за угол, ее тихий плач.
Дорога была долгой и унылой — достаточно времени, чтобы передумать множество темных мыслей. Вверх и вниз, вверх и вниз по холмистой местности, а потом — только вниз, к вонючей реке, к шумному мосту, среди крика и гама, резавших чувствительный слух.
В довершение всех бед, пришлось проехать мимо виселиц, и хотя сегодня они, кажется, пустовали, а народу на площади Правосудия собралось негусто, Бэзил поплотнее задернул шторы паланкина и на всякий случай заткнул уши.
Если когда-нибудь будут казнить тебя, дядя, я, так и быть, сделаю над собой усилие, и не отведу взгляда.
В вине Оскара Бэзил не сомневался; дядя сам признался в том, что убил его лучшего друга. Кто послал дядюшку на дело тоже было очевидно — тот подчинялся лишь одному хозяину.
Закон и обычай гласили, что нет преступления чернее, чем покуситься на собственного отца. Предрассудки… Порождения мира, где добро и зло вывернуты наизнанку, а руки героев замараны кровью; придуманные сильными как орудие против слабых, отцами — против детей, хищниками против добычи.
И все же… Даже понимая это, он нуждался в последнем доказательстве, последнем камне на чаше весов. Еще одна смерть оставалась неотмщенной, и когда Бэзил будет знать ее виновника точно, то не остановится уже ни перед чем.
Ведь так?..
На самом деле, ему повезло, что Гвиллима Данеона заперли в темнице надменного Дворца Правосудия, а не отвезли в Скардаг, куда попасть без особого разрешения было почти невозможно. Во дворце он с удовольствием убедился, что служители Закона по-прежнему насквозь продажны — это успокаивало, как то, что солнце восходило каждое утро на востоке и садилось на западе.
В прошлый раз, двери темницы открыл перед ним кошель серебра; сегодня, Бэзил подозревал, придется доложить сверху еще что-то. Он коснулся кольца… Нет, только не его.
Та беседа с людоедом врезалась в память шрамами, которые не сойдут никогда.
Темная камера, пахнущая так, что тошнота подступает к горлу. Затянутое решеткой крошечное окошко, расположенное под самым потолком, чтобы узник не мог, дотянувшись, взглянуть на небо. Голые стены, груда грязной соломы на полу, из обстановки — лишь чан для дерьма.
И сам заключенный — полутруп с горящими глазами, трясущийся, как в лихорадке. Дико было слышать из бескровных уст знакомый голос: — Бэзил, мой мальчик! Право же, я очень рад вас видеть!..
— Я принес вам немного еды, подумал, что вас, должно быть, плохо кормят. Это просто хлеб, — добавил Бэзил поспешно, увидев, как алчное выражение вспыхнуло на изможденном лице людоеда, как скрючились, будто когти, костлявые пальцы закованных в кандалы рук. Еще потребует, чтобы Бэзил накормил его человеческой плотью!
— Хлеб… — повторил старик, как завороженный.
Когда Бэзил, достав сверток, развернул тряпицу, в камере пахнуло теплым запахом свежей сдобы. Следующий шаг — подойти к людоеду, чтобы отдать еду, дался ему с трудом. Пожалуй, и кто-то похрабрее поостерегся бы на его месте!
В конце концов, Бэзил просто бросил Данеону кусок хлеба, и тот, ловко поймав его, зарылся лицом в мякоть. Вздрагивая от жадности, отрывал по щепотке, приговаривая: — Нельзя есть слишком быстро, мой мальчик! Может вырвать.
— Спасибо… Нет ничего хуже, чем голод, — Данеон остановился и перевел дух. — Я даже о своих детках перестал думать, только представлял себе, как ем… Я свел с голодом близкое знакомство, но сдружиться с ним невозможно!
Бэзил сжал потные ладони в кулаки. — Вы можете отблагодарить меня, рассказав, как на самом деле умерла моя мать… Когда я приходил к вам в Дом Алхимика, вы пообещали, что в следующий визит откроете мне правду. Я понимаю, вы просто заманивали меня, чтобы убить… Кстати, почему не сделали этого сразу?
— Жертвоприношение должно свершаться в определенный день — иначе в нем не будет силы. Требовалось убедиться заранее, что в назначенную дату вы явитесь по моему зову. От вашего брата я узнал, что вы подозреваете, будто леди Филиппа умерла не своей смертью…
— И это так? Вы были дворцовым лекарем, вы лечили ее, вы должны знать! — В ожидании ответа каждый нерв натянулся так, словно Бэзила пытали на невидимой дыбе. — Ведь не случайно отец услал вас в чертову даль — чтобы не проболтались! И именно вас послали скормить ее детям эту ложь…
— Я помню, как тяжело вы приняли ее смерть. Ваш брат, он был еще слишком мал, а вы были таким чувствительным мальчиком…
Бэзил помнил все это слишком хорошо. Тетушка Вивиана, совсем еще юная, но с самообладанием гранитной скалы. Рядом с нею — их лекарь и наставник, у него печальный, сочувственный взгляд, когда он объясняет им с братом, что сердце их матери, неожиданно для всех, остановилось, и она умерла без мучений, во сне. И пока Бэзил хлопает глазами, еще не в силах осознать, что его мир разлетелся вдребезги, крошка Филип, вежливо выслушав наставника, спрашивает, можно ли ему уже пойти дальше играть в шары.
— …Я очень рад, что мне не пришлось приносить вас в жертву, клянусь вам! Вы так похожи на нее! — умиленно бормотал Данеон. — Почти одно лицо!..
Бэзил терял терпение. — Мне нужна не ваша болтовня, мне нужны ответы! — Он и так слишком долго ждал.
— Я расскажу вам все, мой мальчик, все, что вы пожелаете знать, но прежде должен просить вас еще об одном небольшом одолжении, — Глаза людоеда снова алчно сверкнули, и Бэзил на всякий случай сделал шаг назад. — Устройте мне встречу с вашим отцом!