Блики
Шрифт:
7
– Зачем мы едем к нему? И почему Яна там, она его знает? – и из любопытства, и чтобы прервать тягостное для него молчание, спрашивает Артур, пока они стоят на светофоре, дожидаясь зеленого света. Он барабанит ладонями по коленям, нервничая, чувствуя себя слегка на взводе, – кожаное сиденье то и дело поскрипывает под ним и он старается взять себя в руки и перестать ерзать. Собственный рассудок успокаивает его, говоря, что самосожжение это всего лишь красивая метафора, которую используют религиозные люди типа Хасана, что на самом деле его молодому, полному сил телу ничего не угрожает, никто не собирается обливать его керосином и поджигать, но предчувствие внушает ему обратное, и он, как ни странно, испытывает от этого сильное возбуждение, какой-то странный восторг, смешанный со страхом.
– Я думаю, он хочет показать тебе один из своих фокусов. – Помолчав, отвечает Виктор и нажимает на педаль газа: авто несется дальше, в центр города, к одному из небоскребов-свечей. – Ну, а Яна… Хасан для нее как отец. Ей нравятся такие мужчины – опытные, уверенные в себе и в своей цели. Все несколько сложнее, чем ты представляешь.
Они паркуются в многоуровневом подземном гараже с анфиладами из железобетонных колонн, залитыми флуоресцентным светом. Ряды разноцветных автомобилей с торчащими вперед мордами, кажется, устремлены в бесконечность, и Артур думает, что легко мог бы заблудиться здесь, если бы не Виктор. Он послушно следует за ним, пока они не оказываются в просторной кабине скоростного лифта. Виктор прикладывает большой палец правой руки к специальной панели так, чтобы она считала спиралевидный отпечаток его кожи, затем нажимает клавишу PH. Кабина несется ввысь так быстро, что у Артура слегка закладывает уши, и он массирует их, чтобы избавиться от дискомфорта. Из динамиков под потолком льется шум прибоя, крики чаек, детский смех. Прибыв наверх, они оказываются в коридоре с множеством арок, украшенных причудливой резьбой, и со стенными росписями на сюжеты из сказок «Тысячи и одной ночи»: арабские подростки изнемогают от неутоленных желаний, вынужденные сидеть в медресе и слушать своего учителя, его скучные речи; злой джин крадет невесту из-под носа жениха, за день до свадьбы, заставляя его рыдать и скитаться по свету в поисках возлюбленной или смерти; ритмичные, разнузданные танцы бача; рехнувшийся падишах, решивший отыметь всех девочек своего царства. Наконец, Виктор раздвигает тяжелые занавеси и они оказываются в апартаментах Хасана – это что-то вроде квартиры студии, его пентхаус: почти по центру зала стоят несколько видео и фото камер на штативах, с объективами, направленными на огромную, круглую, похожую на арену кровать. И на стенах и на полу квартиры много ковров с причудливо переплетенными орнаментами, с фракталами узоров.
– Предыдущий хозяин снимал здесь подростковое порно, у него было такое хобби. Я попросил их, чтобы они оставили все как есть, ничего не трогали. Чтобы я мог почувствовать дух этого мира, его материальную суть – кивнув в знак приветствия и широко улыбаясь, говорит Хасан, – Чувствуйте себя как дома, молодые люди. Я сейчас вернусь, только скажу, чтобы нам приготовили чай. Вы наверное голодны, но я ничем, кроме восточных сладостей вас не угощу. Я здесь не живу.
– Хасан, ты же знаешь, такие как мы могут продержаться на рахат-лукуме несколько дней, лишь бы он не был слишком приторным, – отвечает ему Виктор с многозначительным видом и Артур гадает, что может значить эта фраза на самом деле, – она явно произнесена со скрытой иронией, но над чем именно иронизирует Виктор, Артур не может понять. – Кроме того, нас скорее интересует духовная пища, ты обещал нас попотчевать и ей. Набить желудок мы могли бы и в другом месте.
Хасан улыбается, приглаживает свою бороду ладонью, потом жестом показывает своим гостям, что приглашает их следовать за ним. Они проходят по аркаде вдоль левой стены, потом через коридор, скрытый за еще одной занавесью, и, наконец, оказываются в некоем подобии триклиния, просторного, с широкими ложами, заваленными подушками, и с низким резным столом в центре.
Кушетки примыкают к стенам с трех сторон, в форме буквы П, и Игорь с Артуром садятся по правую руку от стола. Присоединившийся к ним через пару минут Хасан ложится на кушетку слева, на бок, подперев левой рукой голову. Следом за ним ложатся наискосок кушетки и его молодые гости. Прислужник ставит перед ними поднос с большим чугунным чайником, тремя пиалами и блюдом с рахат-лукумом, халвой, нугой, пахлавой…
Прислушиваясь к замысловатым речам Хасана и Виктора, пытаясь понять, в чем смысл этой встречи, Артур выпивает три пиалы чая, разжевывает несколько мучнистых эластичных кусков рахат-лукума, которые размокают от его обильной слюны, приятно липнут к его нёбу, заставляя его забыть, что его привели сюда совсем для другого – ему будут показывать некий фокус, еще один в бесконечной череде. Время проходит незаметно, прислужник продолжает подливать всем чай, потом приносит кальян. Первую затяжку делает хозяин, передает чубук Виктору. Когда очередь доходит до Артура, и Хасан и Виктор замолкают, смотрят на него с любопытством. Он вдыхает в себя ароматный дым, хихикает, чувствуя, как голова начинает плыть и его внимание рассеивается еще сильнее. Подложив подушки под спину и голову, он слегка откидывается назад: большая кованая люстра висит над ними на цепях, загадочно сияя самоцветами.
8
Когда кальян уже почти докурен и молодые люди наелись сластей, Хасан подает знак своему мальчику-слуге и тот приносит – по очереди для каждого из гостей и уже потом для хозяина – странный набор: на небольшом подносе перед Артуром лежит что-то вроде очков для плавания, массивных, непрозрачных, словно отлитых из лавы, фарфоровое блюдце с двумя черными капсулами на нем, стакан воды. Он косится на Виктора, который, не мешкая, заглатывает капсулы из своего набора, запивает их водой, одевает на глаза эти электронные шоры на эластичной тесьме, потом откидывается на спину, взбив подушку и положив ее под голову так, чтобы было максимально удобно, и шея не затекла. Заметив нерешительность на лице Артура, Хасан улыбается ему своими увеличенными из-за линз глазами, как бы говоря ему: «Тебе нечего бояться, мы твои друзья и будем рядом, когда все произойдет». Артур смотрит на мозаичный пол, потом на блюдце с позолоченной каймой. «Какого хера, мне все равно нечего терять, – думает он, – Мой мозг уже и так поврежден, еще одна доза ничего не изменит, я буду блуждать впотьмах бесконечно». Переложив капсулы на ладонь правой руки и резко поднеся ее к своим разомкнутым губам, он отправляет наркотик в рот. Хасан одобрительно кивает головой, – теперь улыбка не только в его глазах, ей светится все его лицо, кажется, он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. Комната превращается в смерч нестерпимо ярких красок и Артур, боясь ослепнуть, поспешно надевает на глаза очки, одновременно чувствуя, как кушетка под ним начинает двигаться, разгоняясь все быстрее, словно ковер самолет из арабской сказки. Ядро его личности распадается на части, воспоминания перемешиваются, – они всего лишь осколки цветных стекол в калейдоскопе или, вернее, фрагменты реальности, выхваченные из потока времени и увеличенные линзой его восприятия-талейдоскопа.
9
Большой зал: пол из плотно пригнанных деревянных досок, высокая кафедра проповедника, связки сена подвешенные под потолком. По темным углам стоят двухсотлитровые жестяные бочки: они источают запах керосина, приглядевшись, можно различить значки «Огнеопасно» на их желтых, эмалевых боках, но, несмотря на это предупреждение, кругом горят свечи: парафин плавится, его капли падают на пол из переполненных свечных гнезд канделябров, языки пламени подрагивают от слабых волн воздуха. С безвкусных трехмерных плакатов, развешенных на стенах через равные промежутки, улыбается сусальный Иисус. На ближайшем к Артуру изображении, он, кокетливо подогнув левую ногу, парит в абстрактных, похожих на взбитые сливки облаках, его платье развевается на ветру, словно парус, хлопая складками белой ткани. Людей в зале становится все больше, они что-то приглушенно бормочут себе под нос, их кожа источает смрад. Женщины в белесых платках, с бледными постными лицами, их обрюзгшие тела скрыты мешковатыми сарафанами. Мужчины в каких-то старых рубахах и шароварах, некоторые в кафтанах, подпоясанных бечевкой. Ступни обуты в лапти. Господи, думает Артур, это какие-то призраки крестьян, живших много веков назад. И мужские и женские лица кажутся одутловатыми, изможденными, но их глаза горят истой верой, создавая контраст. Артур вздрагивает, когда Виктор кладет ему на плечо свою руку. На миг все замирает, словно они в игре, которая, из-за плохо написанного кода графического движка, иногда подвисает и тормозит. Мерцание текстур, тишина. Артур моргает, переводит дыхание, вновь смотрит на собравшихся – их лица и тела остались теми же, но сарафаны и лапти исчезли, их сменила более менее современная одежда, некоторые даже держат в руках смартфоны и планшеты, снимая всё на видео и транслируя в интернет. Стук стальных колес, раскуроченный взрывами поезд, скрежет и искры, бенгальские огни… Они выхватывают лица из мрака на его дне рождении или на Новом году, неужели они все уже умерли, эти улыбки, эти брошенные на него взгляды, полные эмоций, зачатки эротизма. Он закрывает глаза, загадывает желание, перед тем как задуть свечи, открывает их и опять оказывается на складе, окруженный толпой, в этом импровизированном церковном зале и слышит, как Виктор произносит с иронией:
– Ну как, готов вознестись вместе с пламенем прямиком в объятия Господа нашего Бога? – нервный смешок кокаиниста, поймавшего чужую смысловую волну: он получает кайф от транслируемого им абсурда, от саркастических искажений, которые добавляет его личность к этим простым словам, воспринимаемым большинством абсолютно искренне, на веру. Вздохнув поглубже, Виктор продолжает: – Ибо это не обычный керосин по углам, но тот, что дарует чистоту, избавляя тебя от бремени этого зловонного мира и все это не групповое ритуальное самоубийство, а единственный способ перестать служит Антихристу, разорвать все цепи, в которые он заковал твою жалкую, зачахшую душу. Просек, малец?
– Не слушай его, Артур. Ты же видишь, он сам давно продался Аль-Масиху ад-Даджалю, ложному мессии, – ровный, спокойный голос Хасана доносится из-за спины Артура, и он поворачивается, чтобы встретиться с ним глазами, уверенный, что тот, также как Виктор, просто издевается над ним, но Хасан говорит без иронии и его речь звучит серьезно, убедительно: – Тем более, Виктор, в отличие от тебя, уже проживал этот момент, потому и паясничает, как ребенок, хвастается тем, насколько хорошо он осведомлен.
Пока Виктор и Хасан говорили, люди продолжали прибывать, и теперь Артур и два его спутника стоят почти в центре, окруженные плотной толпой. Всего тут человек триста и зал забит под завязку. Многие женщины держат на руках маленьких детей, которые вот-вот расплачутся, но пока смотрят на всё с наивным изумлением в глазах. Дети постарше стоят на полу, пытаясь разглядеть между спинами взрослых хоть что-то и не до конца понимая, зачем их сюда привели.
Слабый, то и дело срывающийся голос проповедника, щуплого старичка с седой бородой, преобразовывается в электрический сигнал мембраной микрофона, течет по проводам, попадает в усилители и, в итоге, заставляет вибрировать излучатели акустических систем, развешенных под потолком – его голос спускается на собравшихся сверху вниз, произнесенными нараспев словами:
– Непростое время настало для паствы, ибо Иисус уже среди нас и вершит свой Суд, истая Церковь Христова уже начала возноситься в благодатном божественном огне, а оставляемый ею мир под властью Антихриста, продолжая верить в прогресс, постепенно погружается в пучину тьмы и страданий, переходит под контроль Сатаны, великого иллюзиониста! – Старичок прочищает горло, забыв отвернуться от микрофона и чуть не оглушив своих завороженных слушателей туберкулезным кашлем, потом продолжает: – Воистину, мы живем в последние времена, и нам уготованы тяжелые испытания. Все вы знаете об одном из самых сильных ударов, нанесённых нам Антихристом! Из-за хорошо спланированной диверсии, по-другому это и не назовешь, та церковь, которую мы считали своей, ее верхушка, была захвачена ставленниками сатанинской власти, погрязшими в пороках антихристовыми прислужниками, лицемерами и сребролюбцами! Древлее благочестие было предано забвению, но мы, его ревнители, не дадим мороку поглотить нас, не дадим Патриарху в погонах, этому поганому оборотню-псу, сбить нас с праведного пути, ибо пастырь для нас не тот, кто окружен роскошью, обвешан золотыми одеяниями, и охраняется злыми вооруженными людьми, а тот, кто прост и на чьи незамысловатые слова отзывается наша душа. Спецслужбы Врага, его хитрые бесы по нашей слабости пробрались в самое Тело Христово, в Его Церковь, словно раковая опухоль, вырвавшая кусок из Его живой плоти, но им не долго осталось торжествовать, ибо их владычество будет распространяться только на тлен и пустоту, и они отчаются, когда поймут, к чему они пришли сами и куда завели тех, кто по незнанию и глупости доверился им. Всякая власть от Бога, но всяк свободен самостоятельно выбрать свое подданство, ибо Он нам даровал это право, и никто, без нашего на то согласия, не может принудить нас к служению Сатане.