Чтение онлайн

Чисто по-человечески, с позиции выражения сострадания к жителям блокированного Ленинграда, где гибли от голода сотни тысяч людей, казалось, неуместным было проявление поощрительности такого тона в разговоре о городе. К тому же прибывший 21 марта 1942 г. в ставку генерал Талвела, действовавший уже в качестве представителя Финляндии при германском главнокомандовании и побывавший на немецком участке фронта к югу от Ленинграда, докладывал Маннергейму об обстановке в блокированном городе в это время. Он сообщал, в частности, следующее: «В Ленинграде царит большое бедствие. Согласно данным пленных, там ежедневно умирает от голода 6 000-7 000 человек. Довольно много каннибальства. Трупы не в состоянии хоронить, в силу чего в садах их огромные груды и т. д. Весной будет, видимо, ужасная картина и эпидемии». Талвела доложил также, что «немцы начнут весной наступать в обход Ленинграда, не стремясь овладеть городом, и установят связь с финнами». [244] Реакция Маннергейма на сказанное не известна, но характерен сам факт получения маршалом такой информации.

Важно выяснить вместе с тем, какую же позицию занимало военное командование в целом и высшее государственно-политическое руководство Финляндии относительно Ленинграда, блокированного финскими войсками с севера.

8 сентября 1941 г. началась навсегда оставшаяся в памяти человечества невиданная по своей жестокости военная блокада одного из общепризнанных центров мировой цивилизации, культуры и красоты — города на Неве. Необходимо рассмотреть: происходила ли эволюция в этой связи в позиции руководства Финляндии? Влияли ли на руководство Финляндии каким-то образом Лондон и Вашингтон?

Еще за четыре дня до начала блокады Сталин направил личное послание премьер-министру Великобритании Черчиллю, в котором сообщалось, что положение на советско-германском фронте «значительно ухудшилось» и, в частности, под Ленинградом. При этом говорилось о «большой активизации 20-ти финских дивизий», а это способствовало тому, что «враг оказался у стен Ленинграда». [245]

Тогда же в беседе с У. Черчиллем советский посланник в Лондоне И. М. Майский просил у английского премьера поддержки «в элиминировании (устранении — Н. Б.) 20-ти финских дивизий». В целях этого он высказал пожелание своего правительства, чтобы Великобритания оказала содействие для достижения мира между СССР и Финляндией. [246] По словам Майского, «Черчилль реагировал на это очень живо» и тут же предложил «использовать все возможные средства воздействия на финнов, в частности, пригрозить формальным объявлением войны». [247] Таким образом, руководство Англии тогда было настроено действовать весьма активно. 6 сентября Сталин получил ответное письмо, в котором говорилось: «Мы охотно готовы оказать в полную меру наших сил всяческое давление на Финляндию, включая немедленное официальное уведомление ее, что мы объявим ей войну, если она пойдет дальше своих старых границ. Мы просим также США предпринять все возможные шаги, чтобы повлиять на Финляндию». [248]

По всей вероятности, это сразу было сделано. В день начала блокады Ленинграда, 8 сентября 1941 г., финского посланника в Вашингтоне Прокопе пригласили к госсекретарю США К. Хэллу. В ходе состоявшейся с ним беседы Хэлл «особо хотел узнать, как долго и до какого предела Финляндия намерена продолжать боевые действия после перехода через старую границу». [249] В ряде секретных телеграмм, поступавших из Вашингтона в Хельсинки от финского представительства, также были сделаны запросы финляндского руководства о занимаемой позиции в отношении Ленинграда. По словам Прокопе, Хелл спрашивал: «Как мы относимся к овладению Петербургом?». Тогда же дипломат хотел получить и другие дополнительные сведения по этому вопросу. [250]

Выяснялась позиция руководства Финляндии и непосредственно через посланника США в Хельсинки А. Шоенфельда, во время встреч с министром иностранных дел Финляндии Виттингом. Американскому дипломату было дано четкое «разъяснение», что «Финляндия не участвует в блокаде Петербурга» и что ее политика «проводится с учетом нахождения Финляндии рядом с Германией и Россией». [251]

Руководитель европейского отдела Госдепартамента США Р. Эфетон попытался все же получить четкие ответы на поставленные ранее перед Хельсинки вопросы, встретившись с посланником Прокопе. Они касались, прежде всего, планов финляндского руководства относительно Ленинграда. В США хотели знать: «Намерена ли Финляндия захватить Петербург, «оккупировав» его?» и «Входит ли в требование Финляндии присоединение к ней Петербурга?». Однако у Прокопе ничего не нашлось другого в ответ, как высказать уже не раз повторявшуюся фразу: «Петербург является важнейшей из баз для агрессии Советского Союза». К этому было добавлено не соответствовавшее действительности утверждение, что будто бы «Советский Союз не перестает бомбить Хельсинки». [252]

Придавая серьезное значение состоявшейся беседе, Прокопе информировал об этом Хельсинки в своей телеграмме, которая была передана президенту, премьер-министру, министру иностранных дел, министру обороны, главнокомандующему и Таннеру. [253]

Тем временем на Западе продолжали циркулировать устойчивые слухи о том, что Советский Союз готов приступить к переговорам с Финляндией о мире и что уже «в одной из нейтральных столиц Европы ведутся такие переговоры». [254] Подобная информация стала поступать в Хельсинки из различных стран, включая такие государства, как Швейцария, Франция и Англия. [255] Даже Аргентина советовала Финляндии перевести в русло обороны «военные действия против Петербурга». [256]

Однако финское руководство не выражало желания сделать поворот в своей политике и перейти к обсуждению вопроса о прекращении боевых действий и окончанию войны. Советы, поступившие в Хельсинки из Берлина от Кивимяки, были совершенно противоположного характера. В «доверительном письме», которое 26 сентября он направил министру иностранных дел Виттингу, говорилось, что «определение важнейшей цели Финляндии представляется как нельзя более актуальной и безотлагательной в плане того, чтобы взять Петербург». Поясняя свою мысль, Кивимяки настоятельно советовал «добиваться официально от Германии, чтобы Петербург полностью и окончательно уничтожить, поскольку он является постоянно притягательной силой для русского населения». [257]

То, что это «доверительное письмо» затем было направлено президенту Рюти, говорило о многом. Очевидно, что в столь непростом вопросе, касавшемся судьбы Ленинграда, финское руководство явно прислушивалось советов влиятельного дипломата, являвшегося ранее премьер-министром Финляндии. Об этом свидетельствовало то, что мысль о необходимости «взять Петербург была отмечена на полях текста лицом, читавшим его. Видимо, сделал помету президент. [258] Дальнейшие события, которые происходили в конце 1941—начале 1942 г. также показательны в этом смысле, чего коснемся позднее.

Между тем, реакция за рубежом на проводившуюся Финляндией политику становилась все более жесткой. Уже 27 сентября через норвежского посланника в Лондоне финскому правительству была передана нота весьма резкого содержания. В ней говорилось: «Так долго, как Финляндия будет продолжать быть союзницей Германии, ведущей агрессивную войну против союзника Великобритании на его территории. Королевское правительство вынужденно будет рассматривать Финляндию членом оси, поскольку невозможно отделить боевые действия этого блока от войны, которую ведет Финляндия против России». В документе содержалось предостережение: «Если Финляндское правительство будет считать возможным и далее продолжать вести наступление на чисто российской территории, то возникает обстановка, когда Великобритания окажется вынужденной рассматривать Финляндию в качестве своего противника». [259]

Совершенно очевидно, что такое официальное заявление английского правительства являлось неожиданным и вызвало обеспокоенность у финляндского руководства. Как отметил по этому поводу председатель комиссии парламента по иностранным делам В. Войонмаа, английская нота стала для многих «сенсацией». [260] Причем в Хельсинки, вероятно, не представляли себе, как ответить Великобритании на нее. Поэтому, по словам Войонмаа, рассматриваемый ответ выглядел, как «обычная, страшно растянутая софистика», где главная мысль заключалась в том, что «наша война не агрессия, а оборона». [261] Естественно, что подобная констатация все же требовала конкретных подтверждений, которые, однако, так и не приводились. Размышляя о произошедшем, Войонмаа писал: «Серьезный практический вопрос нынешнего момента заключается в том, каковы будут последствия нашего ответа Англии, а принципиальный вопрос — каковы цели нашей войны и кто эти цели ставит, парламент или же ставка». [262]

Вместе с тем на дипломатическом фронте обстановка для Финляндии продолжала усложняться. В тот же день, когда была получена нота из Лондона, пришло сообщение от посланника в США Прокопе. В нем передавалась информация относительно его переговоров в Госдепартаменте, касавшихся военно-политического положения Финляндии. Было очевидно, что американцы так же, как и англичане, были раздражены и весьма недовольны развитием событий на советско-финляндском фронте и соответственно — позицией финского руководства. Прокопе вынужден был, как бы оправдываться за действия вооруженных сил Финляндии. Он даже стал утверждать, что якобы «русские продолжают наступать на перешейке», говоря об обстановке на ленинградском направлении. По поводу хода боев на этом фронте заверил, что огонь финской артиллерии «не достает до Петербурга» и что вообще «Петербург нас не интересует». [263]