Чтение онлайн

Взяв простыню, расстелил ее на полу и высыпал на нее зерно, потом связал концы и засунул драгоценный узел под кровать. Затем набил пустой вещмешок своими старыми вещами, полагая, что если за ним следили, то первым делом захотят увидеть его содержимое. Едва он успел затянуть бечевку, дверь распахнулась, и в комнату вбежали несколько человек.

– Ни с места, милиция! – рявкнул милицейский старшина и на всякий случай врезал Шкету кулаком по скуле.

Дети заплакали.

– Не пугайте детей, – сплевывая кровь, прошипел Шкет.

– Поучи меня еще, урка! – прошипел милиционер и еще раз приложил по его лицу костлявым кулаком.

– Вяжите ему руки и тащите в машину, – отдал приказ человек в штатском, и Шкету стали скручивать за спиной руки, стягивая брючным ремнем.

– До свиданья, мальцы, пока, мам, – окинул взглядом перепуганных родных арестованный, прежде чем его выволокли из дома и затолкали в черный «воронок».

В управлении его сразу же привели на допрос.

– Капитан Солудев, – представился человек в гражданском, изучая подбитое лицо арестованного.

Возникла пауза. Офицер достал папиросу. Шкету до боли в печенках захотелось курить, но он сдерживался, пытаясь сохранить достоинство.

– Хочешь? – придвинул в сторону задержанного пачку работник милиции.

– Хочу, – сознался Шкет.

– Кури, – придвинул папиросы капитан.

Шкет закурил, оглядывая обстановку кабинета.

– Странно, такой молодой, а уже столько дел наворотил, – произнес офицер.

– А чего я наворотил? – сделал удивленное лицо арестованный.

– Что, не хочешь говорить начистоту? – поднял усталый взгляд капитан.

– Я чист, аки младенец, – решил съязвить Шкет.

– Ну, тогда придешь ко мне, когда не будешь таким чистым, – неожиданно нажал кнопку капитан, вызывая конвой. – Я с младенцами не связываюсь.

– Не, а чего? – пошел на попятную Шкет, который понимал, что сейчас его начнут бить, готовя к следующему визиту в этот кабинет. – Я готов говорить.

– Подождите, – бросил офицер зашедшему конвоиру.

Он внес в протокол допроса данные арестованного, а затем включил настольную лампу и направил свет ему в лицо.

– Что вы можете рассказать о краже продовольствия с Бадаевских складов? Какое участие вы в ней принимали? Кто еще участвовал в краже продовольствия? Какая роль в хищениях принадлежала начальнику складов Соскову Афанасию Игнатьевичу?

Шкет попытался пробиться взглядом через плотный световой занавес, чтобы увидеть лицо допрашивающего милиционера, но не смог.

– Я не понимаю, о чем вы.

Свет погас, в кабинет вошел мрачный конвоир.

– Подготовьте задержанного к допросу, – распорядился Солудев.

Шкета схватили под руки, протащили по коридорам до лестницы, а затем, спустив на несколько этажей вниз, втолкнули в камеру и лязгнули засовом.

«Ну и ладно, не так уж все и плохо», – подумалось Шкету. – Цыган, рассказывали, никого не сдал, хоть его трое суток лупцевали, а меня еще никто не бил как следует. Может, и я сдюжу».

И тут снова раздался лязг засова. Один за другим в камеру зашли трое мужчин в грязных солдатских гимнастерках с засученными рукавами.

Прождавши подельника до десяти часов вечера, Ванька Зарецкий почувствовал неладное и отправился на переговорный пункт, чтобы позвонить к нему на квартиру.

– А кто вы? – прозвучал в трубке неприветливый мужской голос.

– Это из районной библиотеки, – соврал Цыган.

– Из библиотеки? – удивился мужчина, но пошел звать соседей.

– Мама больна, не может подойти к телефону, – сообщил вскоре детский голос.

– А Артем дома? – спросил Зарецкий.

– Темку милиция забрала, – девочка заплакала, а затем понеслись гудки.

– Мужчина, вы закончили разговор? – видя, что Ванька перестал говорить, но не кладет телефонную трубку, вывела его из оцепенения телефонистка.

Зарецкому стало не по себе. Он никогда не был вором-одиночкой, но сейчас впервые почувствовал себя таковым. Оставшееся малочисленное воровское сообщество Ленинграда давно знало о конфликте между ним и Дедом, и сойтись с кем-нибудь для грабежей и краж для него, отколовшегося от авторитета, было невозможно. Шкет на допросе с пристрастием указал на их избу. Поскольку они не успели уничтожить Нецецкого с его прихвостнем, то и с той стороны в любой момент могли прийти с заточенным «гостинцем» по его душу. Цыган растерялся. Нет, не страх вверг его в такое состояние, а отсутствие четкого плана действий на ближайшее время.

Вернувшись в избу, он лег на кровать и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями.

Потом вспомнил об Анастасии, и ему стало стыдно.

«Вот ведь, словно бацильный какой, расканючился», – усмехнулся он своему состоянию, которое после мыслей о любимой стало приходить в норму. – Сменить хату, подхарчиться, отыграться за Чеснока… – начали вырисовываться ближайшие планы. Придя к согласию с самим собой, Цыган заснул, предварительно засунув под подушку револьвер Чеснока.

Проснулся он рано и еще до службы в церкви пришел к отцу Амвросию проситься на постой. По флигелю распространялся одурманивающий запах свежевыпеченного хлеба, словно домик был пронизан некой жизненной силой. Хозяева встретили Ваньку приветливо. Услышав от него, что его сотоварищи «эвакуировались» и теперь он остался один, батюшка, посоветовавшись с радостным Николкой и озадаченной Ефросиньей, согласился, отведя ему место в небольшой, отгороженной шкафом комнатке, где, кроме железной кровати, ни для чего больше места не оставалось. Но Иван был несказанно рад, так как теперь, в этом месте, при церкви, чувствовал себя наиболее защищенным от сотрудников угро и Деда.

Отец Амвросий пошел на утреннюю службу, а баба Фрося с Николкой стали нарезать свежевыпеченный хлеб на маленькие кусочки для причастия. Цыган перенес свои нехитрые пожитки и пошел вместе с Ефросиньей и ее внуком на службу. Верующих в церкви было немного, но к концу службы каким-то непостижимом образом народу прибавилось, словно люди почувствовали, что возобновится хлебное причастие, и потянулись на запах жизни. Днем, соскучившийся по Анастасии, Зарецкий занял свой пост у здания университета. Начало декабря встречало жителей блокадного города десятиградусными морозами и порывистым ветром. Трамваи стали ходить редко из-за перебоев с электричеством, но Ивану повезло, и вагон довез его от Волковой деревни без вынужденных остановок. Цыган имел при себе холщовую сумку, в которой лежала мука для девушки, ее намолола по его просьбе баба Фрося. Возле университета дул сильный ветер, но от сознания того, что у него есть для любимой такой ценный подарок, Ивану становилось тепло. Настю он не видел всего неделю, но когда та вышла с сокурсниками, не сразу признал в бледной, худющей девчушке свою любимую. От изумления Ванька даже забыл окликнуть, когда она проходила мимо. Девушка тоже не заметила его, но по иной причине – ослабленный от голода организм был сосредоточен только на том, чтобы добраться до дома после занятий, и она смотрела себе под ноги, выбирая участки без льда.

– Настя! – спохватившись, крикнул вслед уходящей девушке Иван. – Анастасия! – повторил громче, видя, что девушка никак не реагирует.

– Ванечка… – обрадовалась она встрече. – А я не думала, что ты придешь.

– Почему? – удивился Зарецкий. – Разве ты не знаешь, как я к тебе отношусь?

– Да, но сейчас такое тяжелое время, все думают только о том, как бы выжить, – виновато пояснила Настя, но по ее лицу было видно, что она рада, что ошиблась.

– А я смогу выжить только при одном условии, – возразил Зарецкий.