Чтение онлайн

– При чем здесь твоя дочь? – Христофоров выделил слово «твоя». – У меня два дня назад на рынке карточки украли.

Марию обдало жаром от такой ужасной новости. Карточки не подлежали восстановлению в случае утраты или кражи, что почти всегда означало смерть от голода.

– Когда ты последний раз ел? – вырвалось у нее. Она попросила дочь посидеть в другой комнате и открыла пиво. – На, попей.

– Мне бы хлеба кусок… – буркнул Христофоров, прикладываясь к пиву.

– Я же не знала, – тяжело вздохнула женщина, протягивая ему карамельки.

Бронислав Петрович стал разворачивать конфеты и отправлять их в рот, словно кусочки воблы, запивая пивом.

– Я дочери сказала, что ты ее конфетами угостишь, – прервала его пиршество Мария, видя, что осталась одна карамелька.

– Она ими еще не наелась? – с сильным раздражением огрызнулся Христофоров, но потом, словно опомнившись, отложил конфету. – Отдай ей.

– Ты сам ее угости, – попросила мать. – Это же твоя дочь.

Христофоров допил пиво и бросил косой взгляд на ее сумку.

– Ну как же ты теперь-то будешь? – переживала за его судьбу женщина.

– Помру я, Мария, – уже с налетом театральности произнес Христофоров.

– Чем же тебе помочь? – расстроилась она, понимая, что вообще-то помочь нечем.

– Еще месяц назад врач в госпитале сказал, что мне мясо нужно есть для поправки, а я так его и не ел. Теперь и вовсе не выжить.

– Да где же мясо достать? – сокрушенно закачала головой Мария. – Если бы я могла, я бы все для тебя сделала.

– Красиво заявлено, – ухмыльнулся Бронислав, – а на деле пустые слова.

– Вовсе нет! – обиделась женщина. – Просто я сейчас ничего не могу для тебя сделать.

– Можешь, – возразил Христофоров.

– Что? – не поняла Мария.

– Принеси мне вашу кошку, – ошарашил ее Христофоров.

– Барматуху? Зачем?

– Это единственное, что спасет от смерти меня, – умоляюще посмотрел на нее Христофоров.

Мария поняла, ужаснулась и замолчала, не зная, что ответить отцу своей дочери. Отношение Петраковых к Барматухе уже давно было как к члену семьи. Кошка последний месяц не реже двух раз в неделю приносила в комнату худющих крыс, которые неведомо как еще оставались в блокадном городе. Это позволяло их семье поддерживать жизненные силы. С другой стороны, кошка оставалась всего лишь животным…

– Вот-вот, а ты говоришь, что все для меня сделаешь, – съязвил Христофоров.

– Ну… – все никак не могла определиться женщина. – Она же кошка, сегодня пришла, а завтра может и не прийти…

– Завтра ее другие поймают и съедят, – жестко произнес Бронислав.

– Да как я ее поймаю? – зацепилась за последнюю отговорку Мария. – По всему городу искать?

– А не надо искать, она в подвале продуктового магазина живет, оттуда и крыс вам таскает, – удивил Христофоров осведомленностью. И признался: – Я вчера ее выследил. Но ваша кошка ко мне не подходит, сколько я ее ни подманивал. А к тебе мигом прибежит.

– Жалко ее, Броня, – вздохнула женщина.

– Конечно, пусть по подвалам рыскает, может, до победы доживет, – чеканя каждое слово, произнес Христофоров. – А когда наша дочь вырастет, ты не забудь ей рассказать, на что ты променяла жизнь ее отца.

Бронислав Петрович впервые произнес «наша дочь», и Мария согласилась. Они договорились вечером встретиться у магазина.

Всю дорогу обратно мать с дочерью ехали молча. Только у самого дома Катя вдруг прижалась к Марии и прошептала очень тихо, словно извиняясь за детскую шалость:

– Не отдавай нашу Барматусю дядьке. Он плохой, хочет ее съесть.

– С чего ты взяла?

– Я слышала нечаянно.

– Тебе показалась, не говори ерунды, дядя пошутил.

Все оставшееся до вечера время Мария беспокоилась, что дочь станет рассказывать об их визите к Христофорову и о подслушанном разговоре, поэтому она ни на секунду не оставляла ее наедине с другими членами семьи. Но опасения не оправдались – Катя принялась играть с Андрейкой в госпиталь, обматывая ему голову кухонными тряпками, словно тяжелораненому бойцу, и полностью забыла о произошедшем.

В субботу утром решено было поехать на рынок, чтобы обменять муку на свечи и лампадное масло. Баба Фрося отвесила на безмене два килограмма драгоценного продукта, передала Зарецкому, и они с Николкой тронулись в путь. Из-за того что трамваи не ходили, прохожих на улицах было чуть больше, чем обычно. Последние две недели прекратились воздушные налеты, и люди как-то успокоились. Правда, обстрел из дальнобойных орудий продолжался, но они не шли ни в какое сравнение с теми разрушениями, которые несла вражеская авиация.

В кармане Ванькиного тулупа лежал двухсотпятидесятиграммовый кусок хлеба, аккуратно завернутый в чистую тряпицу. Хлеб испекла Ефросинья, и Цыган сэкономил его для Насти. Выпекаемый бабой Фросей хлеб не шел ни в какое сравнение с тем мокрым и безвкусным, которым отоваривали карточки, и молодой человек знал, как обрадуется изголодавшаяся девушка гостинцу. Спутники не разговаривали, чтобы экономить силы, но на подходе к Кузнечному рынку оба чувствовали себя уставшими.

Народу на рынке было много, не менее двух тысяч человек, а товару – на несколько десятков дореволюционных золотых рублей. Процветала меновая торговля. Предметы первой необходимости – керосин, дрова, табак, спички, одежда, обувь и разные хозяйственные вещи – предлагались в обмен на сельскохозяйственные продукты. Самый большой спрос был на жмыхи, самовары и печки-буржуйки. За деньги можно было купить только из-под полы, то есть тайком. Деньги потеряли свое свойство универсального товара вследствие боязни торгующих быть обвиненными в спекуляции и подвергнуться аресту. Меновая же торговля не преследовалась милицией, а продажа по спекулятивным ценам всегда означала одно и то же.

Зарецкий понимал, что на рынке орудуют легавые, поэтому не спешил подойти к торговцу, предлагающему к обмену пачку тонких церковных свечей. Словно в подтверждение его мыслей, двое переодетых в штатское милиционеров подошли к человеку с буханкой хлеба весом в полтора килограмма.

– Я не продаю, я меняю! – попытался возмутиться тот, но его не стали слушать и увели.

– Он же ни в чем не виноват, – подал голос Николка.

– Надо было распилить буханку на куски, как делают все, а он целиком припер, вот и вызвал подозрение в хищении, – попытался пояснить Зарецкий, но Николка все равно не понял.

Иван попытался выяснить цены рынка на продовольствие, однако не смог, так как они были неопределенными. Цыган прошелся еще немного, выясняя стоимость одежды и других вещей. Тут разброс был еще больше. Приличный костюм шел за три-четыре килограмма продовольствия, а новые ботинки на резиновой подошве всего за триста граммов хлеба. Патефон с пластинкой Утесова продавался пожилой женщиной за килограмм хлеба или полкило сахара. А велосипед, видимо, из-за не сезона или огромной нужды хозяина, всего за два килограмма хлеба. Прочувствовав окончательно всю атмосферу рынка и оглядевшись по сторонам в поисках переодетых легавых, Иван наконец подошел к седовласому бородатому мужчине в обычной одежде, но своим видом напоминающему церковного служащего. Он держал в руках пачку тонких свечек.