Чтение онлайн

А разве не за эту идеологию сражались южане? Вооружить и освободить рабов «будет самым вопиющим случаем выставления себя дураками», заявляли отец и сын Репы. «Это и есть аболиционизм… та самая доктрина, ради ниспровержения которой мы начинали войну», — утверждала газета из Северной Каролины. Освобождение рабов «будет предательством самой сущности цивилизации Юга», вторила ей Richmond Examiner [1482] . Многие южане вообще предпочитали проиграть войну, чем победить в ней с помощью чернокожих.

«Сама победа будет бесславной, если радость от нее придется разделить с рабами», — отрезал конгрессмен от Миссисипи. «Бедняки… будут приравнены к черномазым, — негодовала Charleston Mercury. — Их жен и дочерей будут толкать на улице бывшие служанки, а развязные похотливые ниггеры станут пожирать их глазами». Сенатор от Техаса Луис Уигфолл «не хотел бы жить в стране», где тот, кто начищал ему сапоги и скреб его лошадь, «внезапно стал бы ему ровней». «Если нам уготована ужасная судьба, — подытожила Lynchburg Republican, — то мы предпочтем, чтобы орудием ее стал Линкольн, нежели мы сами, наносящие себе предательский и самоубийственный удар» [1483] .

Однако шокирующий эффект ультиматума Линкольна о безоговорочной капитуляции на встрече в Хэмптон-Роудс способствовал тому, что администрация Дэвиса нашла возражения на аргументы своих оппонентов. Весь февраль из окопов под Питерсбергом солдаты писали петиции, ставящие под сомнение категорическое нежелание белых воевать бок о бок с неграми. «[Безусловно,] рабство является обычным состоянием для негра… неотделимым от [его] благополучия и счастья… как свобода для белого человека, — писали из 56-го Виргинского полка, — но если необходимость требует того, чтобы некоторое количество наших рабов было призвано в армию для [поддержки] нашего правительства, мы готовы уступить заблуждениям о пользе свободы для раба» [1484] .

Мнение генерала Ли должно было стать решающим. Несколько месяцев ходили слухи, что он одобряет призыв рабов, и он действительно выражал частное мнение: «Мы должны незамедлительно дать им оружие, [даже] ценой риска для наших общественных институтов». 18 февраля он нарушил молчание, обратившись с письмом к лоббисту законопроекта о призыве негров. «[Этот шаг] не только целесообразен — он необходим, — писал Ли. — При определенных обстоятельствах негры могут принести пользу на передовой. Я считаю, что мы должны поступить с ними по крайней мере так же, как и враги… Те, кто будет сражаться, должны получить свободу. Будет несправедливо и недальновидно… требовать от них служить на положении рабов» [1485] .

Огромный авторитет Ли с трудом, но все же склонил чашу весов на сторону тех, кто ратовал за призыв рабов. Хотя влиятельная Richmond Examiner и выражала сомнения в том, что Ли является «добрым южанином», раз уж он не вполне разделяет мнение о «справедливости и благословенности рабства для негров», даже эта антиправительственная газета признавала, что «страна не может отказать генералу Ли… ни в какой его просьбе» [1486] . 40 голосами против 37 нижняя палата приняла проект, поручавший президенту составить квоты рабов для каждого штата. Соблюдая принцип прав штатов, в законопроекте не было сказано о даровании будущим солдатам свободы. Тем не менее Сенат с перевесом в один голос отклонил проект, причем оба сенатора из родного штата Ли проголосовали против. Тем временем легислатура Виргинии приняла собственный закон о призыве чернокожих солдат, опять-таки не гарантируя предоставление им свободы, и призвала своих сенаторов все же проголосовать «за». Те подчинились, обеспечив победу сторонников проекта (9 против 8 при нескольких воздержавшихся). 13 марта законопроект превратился в закон. За несколько оставшихся недель существования Конфедерации ни один штат не последовал примеру Виргинии. Две негритянские роты, спешно сформированные в Ричмонде, так и не вступили в бой. Большинство этих людей так и не получили свободу до вступления янки (во главе с негритянским кавалерийским полком) в столицу Конфедерации 3 апреля [1487] .

Предсмертная дипломатическая уловка, призванная обеспечить признание Конфедерации со стороны Великобритании и Франции, также оказалась безрезультатной. Эту попытку совершил Дункан Кеннер, конгрессмен от Луизианы и один из крупнейших рабовладельцев Юга. Он еще с 1862 года был убежден в том, что рабство тянет ко дну внешнюю политику Конфедерации, и обдумывал планы более гибкого дипломатического поведения. Все его предложения повисали в пустоте до декабря 1864 года, когда Кеннера пригласил Дэвис и согласился, что настало время выложить на стол последний козырь. Кеннер отправился в Париж и Лондон в качестве специального посланника, уполномоченного предложить освобождение негров в обмен на признание со стороны Европы. Дэвис, естественно, не мог предложить это Конгрессу, а законодатели, в свою очередь, — штатам, имевшим конституционное право отменить рабство, но расчет был на то, что европейские державы не обратят внимания на такие тонкости.

Судьбу миссии Кеннера определили трудности с его отбытием. Падение форта Фишер делало невозможным его посадку на контрабандное судно, поэтому Кеннер был вынужден тайно выехать в Нью-Йорк и сесть там на корабль, шедший во Францию. Наполеон III, как обычно, отказался предпринимать что-либо без оглядки на Лондон, поэтому Джеймсу Мэйсону пришлось сопровождать Кеннера в Англию, где 14 марта они представили свое предложение Пальмерстону. В который раз конфедераты получили суровый урок дипломатии: ничто так не помогает делу, как военные успехи. «По вопросу о признании Конфедерации, — сообщал Мэйсон государственному секретарю Бенджамину, — правительство Великобритании никогда не было вполне убеждено в том, что мы достигнем безусловной независимости, и не собирается признавать нас [сейчас], когда события последних недель развиваются крайне неудачно для нас… Наши морские порты попали в руки врага, марш Шермана состоялся практически беспрепятственно и т. д. Все это скорее усилило их опасения, нежели развеяло их» [1488] .

Пока Юг вел дискуссии о взаимосвязи рабства и дела Конфедерации, Север действовал. Линкольн воспринял свое переизбрание как мандат на принятие Тринадцатой поправки и бесповоротное упразднение рабства. Избиратели отправили многих конгрессменов-демократов в отставку, но до истечения полномочий 38-го Конгресса 4 марта 1865 года они сохраняли свои места и могли предотвратить принятие поправки необходимыми двумя третями голосов. В следующем составе Конгресса республиканцы имели три четверти мест и легко могли принять ее, поэтому президент в случае необходимости намеревался созвать в марте Конгресс на специальную сессию по этому вопросу. Однако он предпочел бы принять поправку раньше, двухпартийным большинством, демонстрирующим единство в годы войны, которое Линкольн считал очень важным для общей победы. «В эпоху великих кризисов, таких как наш, — говорил он в своем послании Конгрессу от 6 декабря 1864 года, — единодушие среди союзников по главному вопросу не то что желательно — оно просто необходимо». Это было скорее идеальным, чем реальным представлением, так как большинство военных законов, особенно касавшиеся рабства, были приняты исключительно голосами республиканцев, однако Линкольн, говоря о историческом значении победы над рабовладением, призывал демократов согласиться с «волей большинства», выраженной на выборах [1489] .

Впрочем, большинство демократов предпочло остаться на прежних позициях. Даже если войне суждено было погубить рабство, они отказывались участвовать в его похоронах. Демократическая партия официально осталась в оппозиции к Тринадцатой поправке как к «недальновидной, неразумной, жестокой и недостойной поддержки со стороны цивилизованных людей». Но в партии нашлись те, кто думал иначе. По словам одного из таких людей, катастрофа демократов в 1864 году была обусловлена тем, что они «не решились освободиться от омертвевшего остова рабства негров». Другой заявил, что настаивать на неприятии поправки значит «просто превращаться в группу оторванных от реальности лиц, способных на дельные решения не больше чем старый джентльмен из „Дэвида Копперфильда“» [1490] . Воодушевленная такими настроениями, администрация Линкольна обрушила на десяток уходивших из Конгресса демократов потоки лести — кампания проходила под чутким руководством госсекретаря Сьюарда. Одним конгрессменам или их родственникам были обещаны видные посты, другим — преференции иного рода [1491] .

Политика кнута и пряника в итоге сработала, хотя до голосования в Палате представителей 31 января 1865 года никто не брался предсказать его итог. После того как на поименном голосовании обнаружилось, что некоторые демократы голосуют за поправку, настроение республиканцев улучшилось. В конечном итоге за проголосовали 16 из 80 демократов, причем полномочия 14 из них вскоре прекращались. Еще восемь демократов не участвовали в голосовании. Все это позволило принять поправку 119 голосами против 56. После объявления результата республиканцы и их сторонники из числа зрителей устроили беспрецедентно бурное ликование, а на улицах Вашингтона был дан салют из ста залпов. «Сцена совершенно не поддавалась описанию, — зафиксировал в своем дневнике один конгрессмен-республиканец. — Торжествующие крики моих коллег не смолкали несколько минут. Одни обнимались, другие плакали как дети. После голосования я почувствовал себя живущим в новой стране». В единодушном порыве нижняя палата проголосовала прервать заседание «в ознаменование этого незабываемого и величественного события» [1492] .

Весть о принятии Тринадцатой поправки быстро распространилась по республиканским легислатурам штатов, заседания которых проходили в те же сроки. Восемь штатов ратифицировали поправку в первую же неделю, одиннадцать — в течение следующих двух месяцев. Еще пять штатов обязательно должны были ратифицировать ее, как только их легислатуры соберутся на заседание. Из всех штатов Союза воздержались от принятия поправки только те, в которых победил Макклеллан: Нью-Джерси, Кентукки и Делавэр [1493] . «Реконструированные» Луизиана и Арканзас также с готовностью ратифицировали ее. Администрация Линкольна, ведшая войну с позиции непризнания сецессии, требовала ратификации поправки тремя четвертями всех штатов, включая членов Конфедерации, поэтому одной из первейших задач реконструкции было заручиться согласием еще трех штатов, чтобы поправку можно было включить в Конституцию.