Чтение онлайн

Движение за трезвость также усилило межнациональные противоречия. До 1850 года оно преимущественно проповедовало самоограничение и прибегало к моральным увещеваниям с целью убедить протестантский средний и рабочий классы отвернуться от «зеленого змия» и превратиться в трезвых, работящих, стремящихся к процветанию граждан. Такие методы приносили значительный успех, однако в этом «крестовом походе за трезвость» не участвовали ирландские и германские иммигранты, для которых бары и так называемые «пивные сады» являлись центрами общественной и политической жизни. Ощутимый рост пьянства, драк и преступлений, особенно среди ирландцев, способствовал переориентации движения за трезвость на принудительные меры, призванные обуздать этих упрямцев. Убежденные в том, что пьянство является причиной общественных беспорядков, сторонники «сухого закона» выступали за введение государственного запрета на производство и продажу алкогольных напитков. Первую большую победу они одержали в 1851 году в штате Мэн. Этот успех породил целую серию дебатов по поводу «сухого закона Мэна» в других легислатурах. Демократы в целом выступали против закона, тогда как мнения вигов разделились. Боясь потерять своих «пьющих» избирателей, виги отказались выносить мнение по этому вопросу, после чего от них отстранилась немалая доля трезвенников, состоявшая в их рядах. Межпартийная коалиция сторонников трезвости взяла под контроль многие легислатуры, и в результате с 1852 по 1855 год такие законы были приняты и в других штатах Новой Англии, а также в Нью-Йорке, Делавэре и нескольких северо-западных штатах [263] .

Эти постановления, как и более поздний знаменитый «сухой закон», часто нарушались. Повсеместно отсутствовало принуждение к их соблюдению; впоследствии легислатуры и суды некоторых штатов отменили эти законы или существенно ограничили сферу их применения. Те, кто пил, могли продолжать в том же духе, те же, кто не пил, бросили еще под влиянием увещеваний «крестоносцев» на ранних стадиях борьбы за трезвость. К 1861 году только три из тринадцати штатов, принявших законы о трезвости, оставались «сухими». Важность борьбы за трезвость в 1850-е годы была не столько в запретительных законах, сколько в том толчке, который она придала нативизму. Одна католическая газета определила запрет на употребление алкоголя наряду с «системой государственного образования, неверием, пантеизмом», аболиционизмом, социализмом, борьбой за права женщин и «европейским красным республиканизмом» как «части единого, могущественного целого, ведущие войну с Господом» [264] . Сторонники трезвости платили им той же монетой: «Именно пьянство служит причиной скандалов и насилия во многих католических (и не только) семьях… переполняет наши тюрьмы ирландскими преступниками и приводит на эшафот стольких жутких убийц-католиков, — восклицала New York Tribune Хораса Грили. — Тот факт, что именно католики в нашей стране держат больше винных лавок и продают непропорционально больше спиртного, чем прихожане любой другой церкви, формирует и поддерживает опасное предубеждение против них» [265] .

Разрываемая на части противниками закона Канзас — Небраска, борцами за трезвость, радикальными протестантами и сторонниками ограничения прав иммигрантов, к 1854 году двухпартийная система готова была рухнуть и на Севере. Но этим могла воспользоваться не только антирабовладельческая Республиканская партия — в некоторых штатах новое, мощное нативистское движение готовилось собрать гораздо лучший урожай. В 1850-е годы начали организовываться тайные общества, членство в которых предоставлялось только родившимся в США протестантам. Два из них, возникших в Нью-Йорке — Орден объединенных американцев и Орден звезднополосатого флага, — в 1852 году объединились под руководством Джеймса Баркера. На фоне стычек протестантов и католиков по вопросу об образовании, визита Бедини и кампаний за трезвость энергичный Баркер организовал сотни ячеек братства по всей стране с общим числом «посвященных», доходившим до миллиона или даже больше. Члены ячеек давали клятву не голосовать на любых выборах ни за кого, кроме как за местных протестантов. На тайных встречах братство одобряло определенные кандидатуры или выдвигало свои. Если непосвященные задавали вопросы о деятельности братства, члены его должны были отвечать: «Я ничего не знаю». Благодаря конспирации и хорошо продуманной организации эти «ничего не знающие» превратились в потенциально влиятельную группу избирателей [266] .

Ряды организации пополнялись главным образом за счет молодых людей из среды «белых» или «синих воротничков». Многие из них только недавно получили избирательное право. Согласно одному исследованию, мужчины от 20 до 30 лет были вдвое чаще склонны голосовать за «ничего не знающих», чем мужчины после 30. Лидеры этого движения также были «новыми людьми» в политике, отражавшими социальный состав своих избирательных округов. В Питтсбурге более половины лидеров «ничего не знающих» были младше 35 лет, и почти половина из них были ремесленниками и мелкими служащими. «Ничего не знающие», выбранные в легислатуру Массачусетса в 1854 году, в основном представляли квалифицированных рабочих, деревенских пасторов и служащих различных контор. Представители Мэриленда были моложе и менее состоятельны, чем их коллеги из Демократической партии [267] .

Будучи политическим движением, «ничего не знающие» имели как убеждения, так и предубеждения. В массе своей они поддерживали движение за трезвость и всегда выступали против налоговых отчислений на нужды приходских школ. Главной их целью было ограничение политического влияния получивших право голоса иммигрантов. Согласно федеральному закону, иммигранты могли стать натурализованными гражданами спустя пять лет проживания на территории Соединенных Штатов. В некоторых крупных городах судьи из числа демократов любезно снабжали иммигрантов необходимыми документами о натурализации едва ли не сразу, как те сходили на берег. В большинстве штатов правом голоса обладали только лица, имеющие гражданство, хотя в некоторых иммигрантам позволялось голосовать спустя год постоянного пребывания в стране. К началу 1850-х годов иммиграционный бум, начавшийся в 1846 году, отозвался и на избирательных участках. Так как иммигранты были по преимуществу молодыми мужчинами, то число неместных избирателей росло быстрее относительно остального населения. В Бостоне, к примеру, с 1850 по 1855 год количество избирателей-иммигрантов возросло на 195%, тогда как местных избирателей — всего на 14%. Благодаря тому, что эти «иностранные» избиратели голосовали в основном за демократов, были приверженцами католицизма и употребляли алкоголь, стремительный рост их числа настораживал вигов, протестантов и сторонников движения за трезвость, а также тех продемократически настроенных рабочих, которые теперь были вынуждены конкурировать с иностранной рабочей силой, готовой трудиться за меньшие деньги. Сельские жители также были возмущены растущим влиянием иммигрантов на городских избирательных участках.

«Ничего не знающие» призывали к увеличению срока ожидания натурализации до 21 года. В некоторых штатах они хотели предоставить доступ к публичным должностям исключительно местным жителям, а также ввести промежуточный период в несколько лет после натурализации, прежде чем иммигранты смогут получить право голоса. Они не предлагали вводить квоты на количество иммигрантов как таковых, хотя, возможно, некоторые из «ничего не знающих» и рассчитывали на то, что, затруднив получение гражданства и политических прав, они отвадят желающих иммигрировать в Соединенные Штаты.

Большинство «ничего не знающих» в северных штатах также были и противниками закона Канзас — Небраска. В некоторых регионах они в 1854 году присоединились к «антинебрасской» коалиции, что поставило непростой вопрос о взаимоотношениях «ничего не знающих» и новой Республиканской партии. Действительно, аболиционизм зародился на той же самой почве, что и движение за трезвость и нативизм. Иные фрисойлеры рассматривали и рабовладение и католицизм как репрессивные институты. Оба были «взращены и развивались на основе невежества и тирании», — высказывалась «ложа» «ничего не знающих» в Массачусетсе, и поэтому «не может быть враждебности к римско-католической церкви без враждебности к рабству — ее естественному союзнику в противостоянии свободе и республиканским ценностям» [268] . Поддержка избирателей из числа католических иммигрантов, оказываемая членам фракции «упрямцев» в Демократической партии, бывших сторонниками рабства, только укрепляла мнение о равнозначности рабства и католицизма. Его разделяли и передовицы католических газет, клеймившие фрисойлерское движение как «дикий, беззаконный, разрушительный фанатизм». Конкурируя со свободными чернокожими в самом низу социальной лестницы, выходцы из Ирландии стойко ненавидели негров и часто устраивали бунты против них в северных городах. В 1846 году немалый процент голосов, поданных ирландцами, помог провалить референдум по предоставлению черным равных избирательных прав в штате Нью-Йорк. «Никакая иная категория наших граждан не испытывает столь пылкой и единодушной враждебности к идее равного избирательного права для любой расы, — горько констатировала New York Tribune. — „А вы бы хотели видеть вашу дочь замужем за черномазым?“ — вот их издевательский ответ сторонникам демократии, не принимающей во внимание цвет кожи». В 1854 году один фрисойлер из Массачусетса резюмировал ожидания от грядущих выборов так: «Борьба свободы, трезвости и протестантизма против рабства, пьянства и папизма» [269] .

С другой стороны, многие лидеры аболиционизма осознавали несовместимость идеологии нативизма со своими принципами. «Я не понимаю, — писал Авраам Линкольн, — как человек, декларирующий сочувственное отношение к неграм, может присоединяться к группировке, шельмующей целый класс белых людей». Уильям Сьюард в своем штате противостоял нативистам свыше десяти лет. В платформе республиканцев Нью-Йорка в 1855 году содержалось «отмежевание и осуждение репрессивной и антиреспубликанской теории общества „ничего не знающих“» [270] . «Противник рабства, — говорил Джордж Джулиан, основатель Республиканской партии в Индиане, — является и естественным противником [этой] нетерпимости и уничижения, которое можно назвать самым постыдным несмываемым пятном нашей политики». Так как «мы против рабства черных, ибо рабы лишены человеческих прав, — заявляли другие республиканцы, — мы также против и… [этой] системы северного рабства, лишающей прав ирландцев и немцев» [271] .

Истинные фрисойлеры также называли идею фикс «ничего не знающих» отвлекающим маневром, уводящим в сторону от «настоящей проблемы нашей эпохи», то есть рабства. «Ни папа, ни иностранцы никогда не смогут управлять нашей страной или угрожать ее свободе, — писал Чарльз Дейна, главный редактор принадлежавшей Грили New York Tribune, — в отличие от рабовладельцев и работорговцев, которые уже ею управляют». В 1854 году он поклялся никогда не упоминать о «ничего не знающих» на страницах своей газеты, «за исключением тех случаев, когда понадобится их хорошенько пропесочить» [272] . Джордж Джулиан даже подозревал, что этот «отвлекающий крестовый поход против папства и иммигрантов» просто изощренная задумка рабовладельческих кругов «привлечь внимание населения свободных штатов к пустякам и второстепенным проблемам, пока весь Юг объединился для защиты своего главного интереса» [273] .

Впрочем, по мотивам политической целесообразности лидеры фрисойлеров в некоторых штатах блокировались с «ничего не знающими» в 1854 и 1855 годах. В некоторых случаях они поступали так, намереваясь возглавить это движение и направить его по антирабовладельческому руслу. Наиболее ярким примером служит ситуация в Массачусетсе. В этом штате итоги Мексиканской войны и борьбы за «условие Уилмота» перетасовали политическую колоду, так что коалиция из фрисойлеров (включая «совестливых» вигов) и демократов контролировала легислатуру с 1850 по 1852 год. Коалиция избрала в Сенат Чарльза Самнера и предложила либо провела следующие реформы: право на удержание имущества мастеровыми в качестве обеспечения долга заказчика, десятичасовой рабочий день на производстве, общее банковское и корпоративное законодательство, «сухой закон» и перераспределение числа избираемых в легислатуру штата депутатов в ущерб Бостону (где хватало «хлопковых» вигов и избирателей-ирландцев) и в пользу центральной и западной частей Массачусетса. Консервативные виги и бостонские избиратели с огромным трудом отклонили последнее предложение на референдуме 1853 года. Это привело к самой высокой волне нативизма, распространившейся из западных районов Массачусетса, охватившей вскоре весь штат и приведшей к переизбранию губернатора, подавляющего большинства членов легислатуры и всех конгрессменов. Такое цунами сильно ударило по верхушке вигов. «Я ожидал такого разгромного результата, — писал вигский журналист, — не больше, чем землетрясения, которое сравняло бы с землей здание палаты представителей нашего штата и в щепы разнесло Фэнл-холл» [274] .

Лидеры фрисойлеров и республиканцев, такие как Чарльз Френсис Адамс и Чарльз Самнер, также были захвачены врасплох, но этого нельзя было сказать обо всех фрисойлерах. Один из них, Генри Уилсон, многое сделал для такого исхода. Подобно многим молодым сторонникам «ничего не знающих», Уилсон в юности начинал подмастерьем и сапожником-поденщиком. Вскоре «сапожник из Натика», как его прозвали, стал обувным фабрикантом, пошел в политику как виг, а в 1848 году способствовал созданию партии фрисойлеров. В 1854 году новая партия выдвинула Уилсона кандидатом в губернаторы. Виги, демократы и «ничего не знающие» также выдвинули своих кандидатов. Мудро предвидя, что нативистский поток сметет все остальные партии, Уилсон присоединился к этому движению в надежде возглавить его. Некоторые фрисойлеры выразили свое отвращение к такой тактике. «В час, когда решается судьба империи свободы, — писал один из них, — Уилсон бежит преследовать „Пэдди“!» [275] Уилсон остался кандидатом республиканцев, однако занял скромное четвертое место, своими действиями побудив большинство своих последователей-фрисойлеров голосовать за «ничего не знающих».