Чтение онлайн

Однако на первых порах миссурийцы, чей штат граничил с Канзасом, превосходили фрисойлеров численно и уж точно не уступали тем в решимости. «Мы играем по-крупному, — уверял сенатор от Миссури Дэвид Атчисон своего виргинского коллегу Роберта Хантера, — и играть нужно решительно… Если мы победим, то рабовладение распространится до Тихого океана, а если проиграем, то потеряем Миссури, Арканзас, Техас и прочие территории». Пятнадцать лет назад миссурийцы разграбили и сожгли дотла поселения мормонов, изгнав тех из штата — теперь Атчисон был уверен в способности миссурийцев поступить так же и с канзасскими фрисойлерами. «Мы накапливаем силы, — говорил он Джефферсону Дэвису, — мы будем вынуждены стрелять, поджигать и вешать, но вскоре все это закончится. Мы хотим превратить аболиционистов в мормонов» [287] .

Атчисон делал все, чтобы сдержать свое обещание. Когда демократ от Пенсильвании Эндрю Ридер прибыл в Канзас исполнять должность губернатора территории, он назначил выборы делегата в Конгресс на осень 1854 года. Они стали первыми в череде выборов в Канзасе, во время которых и без того скандальная приграничная политическая жизнь бурлила во сто крат сильнее из-за споров о рабстве. В ноябре 1854 года Атчисон и другие видные миссурийцы возглавили вторжение «пограничных головорезов» в Канзас, чтобы увеличить количество голосовавших за сторонника рабства. Поселенцы с севера окрестили их вульгарным словечком «пьюкс» [288] , а сами эти тощие, небритые, грязные, крепко пьющие миссурийцы в большинстве своем были мало заинтересованы в рабстве материально, однако еще меньше они любили «унылых, лицемерных янки», с их «слащавой и льстивой любовью к черномазым» [289] . «Пограничные головорезы» выиграли первый раунд. Подав свыше 1700 бюллетеней (которые постоянный комитет Конгресса впоследствии признал поддельными), они провели в Конгресс сторонника рабства.

Возможно, миссурийцы могли победить и при справедливом голосовании. Губернатор Ридер провел перепись населения с целью подготовки к следующим выборам в марте 1855 года (в легислатуру территории). По ее результатам, из 8501 истинного жителя (включая 242 рабов), 2905 имели право голоса, причем 3/5 из них были выходцами из Миссури и других рабовладельческих штатов. Тем не менее Атчисон хотел иметь уверенность в победе. Помощник сенатора в Миссури так убеждал толпу в Сент-Джозефе: «Выявляйте среди вас тех мерзавцев, которые хоть в малейшей степени поражены язвой фрисойлерства или аболиционизма, и уничтожайте их. Тем из вас, которые мучаются угрызениями совести… настало время отбросить эти мысли, так как ваша жизнь и собственность в опасности… Приходите на избирательные округа в Канзасе… и голосуйте, даже если потребуется предъявить охотничий нож или револьвер!» Покинув Сенат, Атчисон вновь возглавил вторжение шайки «пограничных головорезов» в Канзас. «Свыше одной тысячи людей уже идут на выборы из округа Платт, — говорил он своим сторонникам, — но если этого недостаточно, то мы пошлем пять тысяч — этого хватит, чтобы перебить всех чертовых аболиционистов» [290] . Всего (установлено расследованием Конгресса) пришло как раз 4908, подавших незаконные бюллетени и сформировавших, таким образом, легислатуру, состоявшую из 36 приверженцев рабства и 3 фрисойлеров. «Миссурийцы доблестно отстояли наши права», — заключила одна алабамская газета. «Приветствуем вас! — радовалась стоявшая на позициях рабовладельцев Leavenworth Herald. — Вперед, южане! Берите своих рабов и расселяйтесь по территории. Канзас спасен» [291] .

Эти события потрясли губернатора Ридера. Он прибыл в Канзас, сочувственно относясь к рабству, однако миссурийцы, угрожавшие его жизни, если он вздумает вмешиваться в их деятельность, убедили его перейти на другую сторону. Он назначил новые выборы в одной трети округов. Большинство из них выиграли кандидаты от фрисойлеров, однако когда члены легислатуры собрались в июле 1855 года, то в ней, в нарушение результатов выборов, заседали все те же приверженцы рабства, которые победили ранее. Между тем Ридер отправился в Вашингтон, где умолял Пирса вмешаться и прекратить этот фарс, но президент прислушался к аргументам Атчисона, Дугласа и других демократов, говоривших, что проблему спровоцировала деятельность Компании помощи переселенцам, а республиканские газеты сделали из мухи слона. Также Атчисон убедил Пирса заменить Ридера более сговорчивым губернатором, которым оказался Уилсон Шэннон из Огайо. Одним из первых шагов Шэннона было претворение в жизнь подготовленного легислатурой закона о рабстве, подразумевавшего денежные взыскания и тюремное заключение за выражение протеста против рабства, вводившего смертную казнь за поддержку мятежа рабов или содействие их побегу и требовавшего от всех избирателей клятвы соблюдать этот закон. Кроме того, по этому закону не требовалось проживать в Канзасе до голосования, что задним числом легализовало подачу бюллетеней «пограничными головорезами» [292] .

Канзасцы-фрисойлеры, которые к осени 1855 года уже численно превосходили истинных поселенцев из числа сторонников рабства, не собирались подчиняться этому закону или признавать «фиктивную легислатуру», его принявшую. Поселенцы-северяне вооружились новыми казнозарядными винтовками Шарпса, присланными из Новой Англии. Также фрисойлеры организовались и в политическом отношении, собравшись в октябре на съезд в Топике. Там они приняли антирабовладельческую конституцию и объявили выборы в новую легислатуру и на пост губернатора. Разумеется, приверженцы рабства бойкотировали эти выборы. Итак, к январю 1856 года в Канзасе действовали два территориальных правительства: официальное в Лекомптоне и неофициальное, но представлявшее большинство действительных жителей территории в Топике.

Сторонники обоих органов власти напоминали ходячие арсеналы, поэтому кровопролитие было лишь делом времени. Убийство поселенца-фрисойлера приверженцем рабства в ноябре 1855 года повлекло за собой череду вооруженных инцидентов, что могло считаться началом войны. Около полутора тысяч миссурийцев пересекли границу в направлении Лоуренса — оплота фрисойлеров — где тысяча человек уже ждали их с винтовками Шарпса и одной гаубицей. Федеральные войска не вмешивались в происходящее, так как не получали никаких приказов от пассивной администрации Пирса. Губернатор Шэннон отправился в Лоуренс, где убедил обе стороны распустить свои формирования. С помощью Атчисона ему удалось вывести упиравшихся миссурийцев за пределы Канзаса.

Атчисон убеждал их: «Если вы нападете на Лоуренс сейчас, то это будет бандитским налетом, а к чему такое приведет? Такое может привести к выборам президента-аболициониста и к распаду Демократической партии. В данный момент вы не можете уничтожить этих людей, не потеряв больше, чем приобретете, — так что подождите немного» [293] .

Подобные рассуждения вряд ли могли способствовать устойчивому миру. Спокойная обстановка следующих нескольких месяцев во многом была следствием суровой зимы, однако уже с первыми подснежниками весны 1856 года стороны забряцали оружием. Ежегодная миграция переселенцев с севера обещала еще больше увеличить антирабовладельческое большинство жителей территории. Ответ сторонников рабства отдавал бравадой: «Кровь за кровь! — декларировала Atchison Squatter Sovereign. — Очистим наши ряды от аболиционистских лазутчиков… и ясно дадим понять, что все те, кто немедленно не отправятся на восток, отправятся к праотцам!» [294] Судья Сэмюэл Лекомпт, приверженец рабства, поручил большому жюри присяжных предъявить обвинение в измене членам антирабовладельческого правительства. Так как многие из них находились в Лоуренсе, попытка ареста давала еще один шанс миссурийцам, выступавшим теперь в качестве отряда шерифа, атаковать оплот аболиционистов-янки. 21 мая, подтянув пять орудий, они начали осаду города. Не желая быть в дальнейшем обвиненными в нарушении закона, лидеры противников рабства отказались от сопротивления. После этого «отряд шерифа», насчитывавший около 800 человек, ворвался в Лоуренс, разрушил редакции двух газет, сжег гостиницу и резиденцию избранного фрисойлерами губернатора и разграбил магазины и жилые дома.

Все эти события произошли на фоне споров национального масштаба о будущем Канзаса. И республиканцы, и демократы представили Конгрессу законопроекты о признании Канзаса штатом, причем первые — в духе принятой в Топике антирабовладельческой конституции, а вторые — после выборов нового конституционного конвента под контролем правительства территории в Лекомптоне. Южане рассматривали этот вопрос как определяющий для своего будущего: «Принятие Канзаса в Союз в качестве рабовладельческого штата — это в настоящий момент дело чести, — писал конгрессмен от Южной Каролины Престон Брукс в марте 1856 года. — Сама судьба Юга зависит от решения по Канзасу. Если Канзас станет продажным [то есть свободным] штатом, то рабовладение вполовину сократит свое влияние в Миссури… [и] аболиционизм превратится в господствующее мировоззрение. То же ждет и Арканзас, и северную часть Техаса» [295] .

Так как республиканцы доминировали в Палате представителей, а демократы — в Сенате, ни одна из партий не могла добиться того, чтобы ее законопроект по Канзасу приобрел силу закона. Обе партии сосредоточились на пропагандистском моменте этих событий, имея в виду скорые президентские выборы. Из этой стратегии республиканцы извлекли большую выгоду, так как поддержка демократами произвола сторонников рабства в Канзасе предоставила естественную возможность живописать очередное попрание рабовладельцами устоев Севера. Устами способных молодых репортеров, настроенных против рабовладения, чье рвение порой превалировало над точностью изложения, бурно растущая республиканская пресса усиленно педалировала тему «окровавленного Канзаса».

А южане продолжали давать поводы для таких репортажей. Сразу вслед за «разграблением Лоуренса» шокирующая новость пришла из самого Капитолия. Всю весну Чарльз Самнер копил ярость в адрес того, что он окрестил «преступлением против Канзаса» — так же называлась и его двухдневная речь, которую он произнес 19–20 мая перед переполненными галереями Сената. За несколько дней до выступления Самнер говорил Салмону Чейзу: «Я должен произнести самую продуманную и законченную речь в своей жизни. Мое сердце страдает от допущенного произвола, и я должен высказаться до конца». Так он и сделал, причем в речи его было больше страсти, нежели хорошего тона. «Кровожадные разбойники из Миссури, — вещал Самнер, — наймиты, вытащенные из пьяной блевотины мутной цивилизации, изнасиловали девственную территорию, толкнув ее в ненавистные объятия рабства». Особенно от него досталось «однокашникам с Эф-стрит», включая сенатора от Южной Каролины Эндрю Батлера, который «выхаркивал свои требования» разоружить противников рабства в Канзасе. Родной штат Батлера, «позорно отупевший от рабства», отправил в Сенат в его лице «Дон Кихота, сделавшего своей возлюбленной персону… в глазах всего мира развращенную, но в его глазах — целомудренную, — я имею в виду продажную девку по имени Рабство» [296] .

Речь Самнера вызвала резонанс как в Сенате, где некоторые демократы осудили его, так и в прессе, где даже республиканцы одобрили речь с оговорками из-за ее риторики. Единственной причиной того, почему некоторые из южан не вызвали его на дуэль, была уверенность в том, что вызов он не примет. Кроме того, вызывать на дуэль следовало равных по социальному положению, а такие худородные мерзавцы янки заслуживают хлыста. Или палки. Так считал и конгрессмен Престон Брукс, дальний родственник Эндрю Батлера. Два дня спустя после выступления Самнера Брукс вошел в практически пустой после объявления перерыва зал Сената и приблизился к столу, за которым Самнер писал письма. Ваша речь, обратился он к сенатору, «это клевета на штат Южная Каролина и мистера Батлера, который является моим родственником». Не успел Самнер встать, как взбешенный Брукс нанес ему не меньше тридцати ударов по голове тростью с золотым набалдашником. Ноги Самнера застряли под привинченным к полу столом, и как только он смог высвободить их оттуда, то сразу же упал с окровавленной головой [297] .