Чтение онлайн

Боговдохновенность Священного Писания, поскольку она укоренена в целостном спасительном деянии Бога, должна быть продумана и в отношении священнописателей. Как «настоящие авторы», призванные на служение Самим Богом или, точнее, действием Духа Божия, они засвидетельствовали истину того, о чем писали. Поэтому они, во-первых, – полномочные свидетели существования Бога и Его дел. Богопознание Израиля, коренящееся в слове, которое Яхве обращает к «избранному Себе в собственность» народу Божьему и в обещании союза с Ним, точно так же опиралось на писания агиографов, как и богопознание у других народов. – Во-вторых, агиографы суть свидетели того, что откровение Божие есть событие спасения. Безошибочность Писания находит свое объяснение в первую очередь в богословском измерении. Это объяснение найдено посредством [установления] связи Писания боговдохновенного в целом и во всех своих частях с откровением спасения» [559] . Ибо Богу было угодно «позволить запечатлеть истину нашего ради спасения». Тем самым, Св. Писание, как свидетельство «особой верности Бога завету с нами» [560] , вовлечено в опыт Божьей обращенности [к человеку]. Этот опыт, поскольку он опирается на Божественное вдохновение, есть залог {190} того, что спасительная истина Божия в своем возвещении и действует спасительно. Священному Писанию присуща безошибочность, поскольку истина спасения учит «истинно, достоверно и без ошибки».

Поскольку Священное Писание, будучи боговдохновенным, свидетельствует о самооткровении Бога в истории, а это самооткровение достигает в Иисусе Христе своей высшей и конечной точки, Он и есть окончательное доказательство истинности Писания. Поскольку Он, как предвечное Слово предвечного Отца, облекся плотию (Ин 1, 14), понимание Писания как слова Божия следует определять в христологической перспективе. Для Библии отсюда вытекает следующее: даже если она, как «слово Божие», непревосходима и потому непреложна, включенные в нее писания не являются «непосредственно Божиим словом […]. Равенство: Писание = слово Божие не есть связь двух тождественных величин» [561] . Ведь само Писание участвует в значимых для домостроительства спасения структурах Боговоплощения. Оно говорит как «слово Божие» и хочет, чтобы как «слово Божие» оно было нами услышано, не будучи при этом чем-то большим, чем свидетельство Божьего присутствия в опосредованной Духом непосредственности. «Библия свидетельствует о совершающемся откровении» [562] как о «вызванном к жизни Духом и в то же время человеческом ответе на само-выговаривание Бога в Логосе» [563] . Таким образом, мы снова наталкиваемся на границы Св. Писания. То, что в нем сообщается, неразрывно связано с Божьей волей. Иисус Христос, как истинный Бог и истинный человек, оберегает нас от того, чтобы мы помещали встречу с Богом только в границы внутреннего [опыта] – в центре жизни Спасителя находится благая весть, Евангелие! – и Он открывает одновременно, что спасение и от человека требует исполнения заповеданных ему норм (ср. Мф 7, 21). Истина имеет всегда также некое «предметное» содержание, и Божественное вдохновение связано также и с ним. Слово Божие, знание которого сообщает нам Священное Писание, имеет своей целью Иисуса Христа, и, тем самым, оно бесконечно превосходит человеческое разумение, хотя и предназначено для человека как спасительная весть, актуально обладающая жизненной действительностью. Так что, агиографы могли зафиксировать письменно эту Божию истину только при соблюдении определенных условий. Именно поэтому завершенная форма Св. Писания (фиксированный состав относящихся к нему книг, входящих в канон) заключает в себе постоянную открытость хранимой в Писании истины живому присутствию Бога, спасающего тварь в {191}Св. Духе – распахнутость в направлении Deus semper major [564] . Св. Писание постоянно лежит в основе новых возможностей познания и его выражения – факт, который подтверждает уже фиксация Символа веры в первые века христианства, которую удалось осуществить, соблюдая определенную установку: не высказывать ничего такого, что не содержалось бы в Писании. Поэтому недостаточно «понимать боговдохновенность Священного Писания исключительно как реальную или персональную инспирацию. Поскольку слово Божие получает свое собственное звучание только в контексте и на фоне содержащихся в этих писаниях историй, изречений и образов, текст имеет здесь решающее значение» [565] . И поскольку речь идет о тексте как о едином целом, Божественное вдохновение должно быть чем-то большим, чем inspiratio concomitans: последнее означает, что Св. Дух предохраняет библейского автора от каких бы то ни было ошибок исключительно в отношении так называемых «истин откровения». Даже если откровение и боговдохновенные тексты суть не одно и то же, они все же обязаны своим возникновением в качестве целого действию Духа Божия, хотя это действие не следует понимать как непосредственное небесное происхождение священных текстов.

Учение о Божественном вдохновении призвано дать понять, что горизонтальное измерение опыта спасения «в слове и истории» соответствует вертикальному измерению «в духе», т. е. распахнутости Писания в направлении «абсолютного таинства, к которому можно обращаться только с молитвой» [566] . Безмолвное ликование предела истории (eschaton), – толкующее выражение совершенной любви, которое произносит Апокалипсис, – знает свою цель, не отодвигая ее в бесконечную и недостижимую даль. Но тот, кто спрашивает о пути, – а верующий знает, что он нуждается в таком вопросе, дабы не потерять из виду цель, – должен не закрывать глаза на происходящее в этом мире, должен открыть свой слух другому человеку, который живет рядом с ним и становится для него ближним. Но как возможно было бы предохранить подобную обращенность [к миру] от замыкания в кругу самодостаточного, непритязательного и ограниченного разумения, если бы Бог сам не явил Себя, если бы Он не позволил внимать Своему слову и не разомкнул для нас свою триединую любовь? «Слово стало плотью»: в событии пришествия Христа Бог принимает во внимание эту расположенность человека в полноте, превосходящей всякое вопрошание и всякий поиск. «Бог открывает Себя в человеке, дабы ввести его {192} в почитание Того, Кого доселе не видели ничьи глаза. И действительно, Бог посылает Своего Сына, чтобы Он истолковал Отца в человеческом жесте» [567] . Отец произносит Логос в Духе (Pneuma), и это – тот Дух, который удостоверяет свидетельство священнописателей. Агиографы, включенные в этом же Духе (через крещение) в общину верных, Церковь, записали как непреложную, а потому обязательную для всякого верующего, такую истину: Логос говорил к нам в Иисусе Христе. Писание, будучи Священным Писанием, засвидетельствовало это Слово как исшедшее от Бога и обитавшее среди нас, оно вводит нас – глубже и глубже – в Божественные таинства. «Мы слышим Отца в Его человеческом эхо, в его человеческой покорности даже до смерти, мы узнаем, Кто есть Повелевающий, нам послано Слово в ответ» [568] . И поскольку именно люди, как священнописатели, передают Логос при помощи своих слов, мы можем внимать Логосу только в согласии с их многоголосым свидетельством. Совершающаяся в вере библейская герменевтика, в которой подвизается Церковь, стремится помочь нам понять, что «передает нам это слово Божие, к чему оно нас призывает и чего от нас требует» [569] . – Далее, справедливо следующее: Писание как Священное Писание участвует в осуществляемом Святым Духом присутствии Логоса в его воплощенной действительности лишь в той мере, в какой неизбежная ограниченность человеческой способности к выражению и оглашению выявляет то, что Бог Сам пожелал сказать о Себе в Verbum incarnatum, в слове и деле Иисуса Христа, в его самоистолковании и в разъяснении смысла Его земной жизни, завершившейся в предании Себя [на смерть] ради нашего спасения. «Между человеческой и Божественной природой Христа нет никакого разлада: что Бог хочет сказать о Себе, то полно и точно высказывается в человеческом языке. […] Человеческий язык вбирает в себя всю природу и все этическую экзистенцию, всю историю человечества: здесь человеческое слово совпадает с предвечным словом Отца, здесь каждый идеал основывается на том, что уже осуществилось» [570] . Тот, кто движимый Логосом, свидетельствует об этом людям, тот вдохновляем Богом. Так агиограф пишет Св. Писание. И поэтому верно следующее: Связь откровения как Самооткровения Бога в Иисусе Христе с Божьим таинством и одновременно его необратимая включенность в историю человечества, которая раскрывается как история Христа и, тем самым, как история спасения, становится ведомо только там, где свидетельство Писания признается в качестве боговдохновенного.

Библию нельзя понять как Священное Писание, если не принять во внимание действие Святого Духа. Поэтому поначалу необходимо было разъяснить, что имеется в виду, когда говорят о богодухновенности Писания как обосновании его священного статуса в качестве аутентичного свидетельства Откровения Божия. При этом, во-вторых, было показано, что действие Духа Божия имело значение также и для составителей Священного Писания. Но помимо этого следует поразмыслить и о том, что в Ветхом Завете, как и в Новом, каждый раз на свой манер высказан опыт Божественного Откровения. Ветхий Завет свидетельствует, что Владыка мира, Бог Яхве, избрал Себе Израиль как народ Завета, что Он дал Израилю некие обязывающие указания – Закон – и заодно даровал ему обетование своей владычной близости. Таким образом, Священные Писания Ветхого Союза были помещены как бы в сердцевину веры Израиля в «своего Бога Яхве». – Выраженное в слове откровение Бога «своему народу» было в «Новом Союзе» углублено в том отношении, что в исповедании Иисуса Христа как Слова, ставшего плотью, Откровение как самооткровение достигло своей высшей и окончательной формы. Св. Писания Ветхого и Нового Заветов свидетельствует, тем самым, о том, каким образом, в какое время, в каком месте и какому адресату Бог дарует опыт о Себе.

Исповедание существования Божественных сил может быть причислено к фундаментальным составляющим религиозного наследия человечества. Это общее наследие разворачивается в многообразии опыта, в котором человек формирует свое собственное credo, что-то отвергая и что-то принимая. Откровение, тем самым, не входит в дом без человеческого согласия. Коль скоро откровение утверждается в акте веры, оно бесконечно превосходит горизонт человеческих представлений о себе, но, с другой стороны, не разрывает при этом связи с индивидуальным горизонтом самопонимания. Поэтому откровение есть «внутреннее» {194} событие. В сердце человеческом Бог открывает Себя, как Тот, Кто обращается к человеку, говорит с ним. Тем не менее, этот внутренний опыт становится определенным только там, где он сгущается до исповедания внятного другим. Credo всерьез принимает в расчет то обстоятельство, что откровение не застывает в молчаливой нуминозности, но выражает себя в слове. И поскольку Бог говорит, исповедание Бога уже не произвольно.

Хотя откровение дано Самим Богом, возвещающим о Себе, оно несет отпечаток истории и – нацеленное порой на определенные ситуации – становится частью той или иной жизненной повести, которая не интегрирована заранее во всеобщую историю человечества. С другой стороны, верно и то, что человек только тогда предстает в своем подлинном своеобразии, когда встраивает себя в некое «мы» общины верующих, сберегающей Откровение как основу своего вероисповедания, как принцип единства и великое сокровище. Каждый отдельный человек сам по себе не может выявить это объемлющее измерение; община же верующих, вплетающая эту транссубъективную действительность в свое жизненное поле, напротив, на это способна. Поэтому можно сказать: в той мере, в какой событие самооткровения Бога утверждается в Credo, откровение становится истиной, засвидетельствованной, как каждым верующим, так и общиной в целом. Община верующих, тем самым, не только хранит идентичность индивидуального исповедания, остающегося верным истине, но и всегда имеет в виду, что ее будущее в свете самовозвещения Бога есть Царство Божие. И тем самым, это эсхатологическое измерение не есть некая чуждая миру надежда.

Ветхий Завет свидетельствует:

Бог испытывает «сердца и утробы» (Пс 7, 10), Он кладет на весы веру избранного Им народа Израиля. – Из этих высказываний мы узнаем: Израиль сформировал свое Credo на основании своего опыта Бога. Поэтому он смог постичь мир как Божье творение и как весть о спасении. То, что все созданное Богом «хорошо весьма», как говорится в книге Бытия, позволяет расширить перспективу понимания Бога и увидеть Его не только как Владыку мира, но и как Бога, избирающего Свой народ и заботящегося о нем. В связи с этим заслуживает особого внимания то обстоятельство, что на библейскую веру в Бога проливают свет два имени, которые знал Израиль: Элохим и Яхве. «В этих двух главных наименованиях Бога заявляют о себе разделение и выбор, которые Израиль совершает в своем религиозном мире, здесь заметна, вместе с тем, и определенная позитивная возможность, которая осуществляется в этом выборе и непрекращающемся придании {195} избранному новой формы» [571] . К исповеданию Бога Творца неба и земли добавляется исповедание Бога отцов. Он – Бог Авраама, Исаака и Иакова. Так Он Сам именует Себя, говоря к Моисею из неопалимой купины (Исх 3, 14f.):

«И сказал Моисей Богу: вот, я приду к сынам Израилевым и сажу им: Бог отцов наших послал меня к вам. А они скажут мне: как Ему имя? Что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий (Яхве) послал меня к вам. И сказал еще Бог Моисею: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя мое навеки и памятование обо мне из рода в род»

Бог Сам открыл Себя как Яхве. «В то время как тот слой в Пятикнижии, который связан с яхвистскими источниками, вносит Божье имя «Яхве» уже в историю творения (Быт 2) и устанавливает почитание Бога под этим именем уже для первого поколения людей (Быт 4, 26), элохистская традиция в Исх 3 и письменная священническая традиция в Исх 6, 2f., связывают откровение Божьего имени с призванием Моисея как пророка, который выведет народ Израилев из египетского плена» [572] . Обширная традиция говорит о месте откровения Божьего имени в пустынном горном регионе Синая (на границе с Египтом). «Ehjeh ascher ehjeh […]. Этот ответ представляет собой игру слов, опирающуюся на еврейский глагол hajah («быть»): он употреблен дважды в имперфекте первого лица единственного числа, причем связь здесь чисто синтаксическая (ascher). Особенность этого глагола заключается в реляционном и динамическом содержании его значения. Он именует «бытие» как здесь-бытие, присутствие рядом, [его значение подразумевает: ] «оказаться здесь», «войти в живую структуру опыта»» [573] . Таким образом, Бог как Яхве выявляет свою жизненность: {196} Его призывают и почитают как Бога своего народа, а данный Им закон соблюдают. – Подлинная история отношений Яхве с Его народом начинается исходом избранного народа под водительством Моисея из Египта. Яхве, подготовив этот исход спасением Иосифа [574] , совершает в Египте знамения и чудеса и спасает свой народ при переходе через (Тростниковое, Чермное) море. Таким образом, Яхве открывает Себя как Спаситель и Освободитель, как тот, кто в силе Своей предстательствует за Свой народ.

Израиль на опыте узнает, что Яхве, избавивший Свой народ от рабства и нужды, сопровождает его в пустыне и приводит к обетованной земле (ср. Исх 19; 2 Сам 7, 6f.). Так, отрекаясь от Богов Востока, Израиль научается тому, что Яхве – «муж брани» (Исх 15, 3), единый Бог. Боги – «ничто». «Яхве может властвовать над историей, поскольку он властвует над природой» [575] . И после того как Он привел свой народ в землю обетованную, после того как этот народ таким образом обрел надежное жизненное пространство, Израиль стал понимать, что область его поселения находится под Божественной властью. Под влиянием ханаанских религиозных представлений Яхве все еще прославляется как Царь, явленный Исаии в его пророческом видении (Ис 6, 1–6) вместе со своим небесным двором (ср. Пс 29, 1 сл., 9; 97, 7). «На Яхве было перенесено даже представление о том, что Божественный Царь обитает на некоей священной горе. Здесь коренится традиция говорить об иерусалимской горе Сионе как обители Яхве (ср. Пс 47, 3; Ис 14, 13сл.)» [576] . Как «Царь» над всеми богами (Пс 95 (94), 3), чье царство – «царство всех веков» и владычество – «во все роды» (Пс 144, 13). Яхве – «Царь над Израилем» (Ис 33, 22). Он, «сформировавший» Израиль как народ, Сам закрепил избрание Своего народа, заключив с ним завет на горе Синай. Верности Бога должна соответствовать верность Его народа, а она проявляется именно в том, что Израиль строит свою жизнь целиком на заповедях Божиих. Поэтому Декалог начинается словами: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицем Моим. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу, и что в водах ниже земли, не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель…» (Втор 5, 6–9; ср. Исх 20, 2–5).

Ветхий Завет пускается в связи с разъяснением имени Яхве в богословские толкования. При этом интерес представляет не первоначальный смысл [этого имени] как предмет истории языка, а то, что Сам открывающий Себя Бог {197} хотел сообщить о Себе в Своем имени. При этом оказывается, что для полного понимания веры Израиля с именем Jahwe должно быть сопоставлено имя El Elohim. Здесь снова проявляется живая полемика с религиозным окружением, в котором Израиль должен был сформировать свою веру в Бога (ср. Исх 18, 11; Втор 10, 17). Это выделение Яхве в качестве «Бога (El) отцов» одновременно открывает путь к пониманию Его единственности. Таким образом Он превращается в «общего представителя [богов], что мы обычно выражаем в некотором абстрактном понятии. Elohim – это тот, кто обладает всеми El– свойствами. Отсюда – постоянно встречающееся в Ветхом Завете множественное число как излюбленное обозначение единого истинного Бога» [577] . Все другие боги, почитавшиеся в ханаанском политеизме, были свергнуты с престола. Почитание бога как бога определенного означало, что некий религиозный опыт, совершившийся в определенном месте, особым образом это место выделяет, превращает его навсегда в место присутствия бога, делает это место – «собственным» местом бога, особым образом освященным для отправления культа. Поэтому повсеместно, там где проявило себя божественное, мы находим капища (с изображениями богов). Так и в Ханаане рядом друг с другом располагаются многочисленные божества. Но в отношении Яхве стало понятно, что этот Бог связывает Себя с человеком, что Его Самовозвещение служит человеческому спасению, что этот Бог по праву носит имя «Бога Авраама, Исаака и Иакова». Он присутствует там, где люди о нем размышляют. «Поскольку отцы Израиля приняли решение в пользу El, они совершили таким образом чрезвычайно значимый выбор: выбор в пользу numen personale против numen locale, в пользу личного Бога, вступающего в отношения с личностью, Бога, Которого надлежит мыслить и находить в поле напряжения между Я и Ты, а не на каком бы то ни было священном месте. Эта глубинная черта El остается несущей опорой не только для религии Израиля, но и для новозаветной веры» [578] .

Дополняющий и, тем самым, подчиненный порядок, в котором Elohim стоят по отношению к единому El, открывает путь к внутрибожественному «множественному числу». «Он есть все Божественное» [579] . Так что вместе с указанием на единого Бога, объемлющего в Себе все бытие, все те, кто именовался Baal («господин») или Melek («царь»), были свергнуты с престолов, а у всякого культа, основанного на страхе, была выбита почва из под ног.