Большая книга ужасов 63 (сборник)
Шрифт:
– Почему?
– Потому что… – Вальтер в упор взглянул на Никиту. – Потому что оно дает ответ на самые важные в жизни вопросы. Я думаю, ты хочешь узнать, кто убил Улэкэн?
Куртку Вальтер велел Никите снять и положить в некое подобие рюкзака, которое проворно соорудил из найденного в избушке старого мешка и обрывка веревки.
Интересно, почему в этой избушке находилось все что угодно и кем угодно, только не Никитой?! Сиулиэ нашла еду, Вальтер – мешок… А он, Никита, – только вытертые шкуры, да и те против него ополчились и в тайгу сбежали!
Собираясь, Никита увидел на подоконнике медвежью лапу. Взял ее, повертел – она была вытертая, совсем не страшная, с высохшими скрюченными когтями – и зачем-то сунул в мешок.
В эту избушку он вряд ли вернется. Эта лапа будет сувениром! Вдруг когда-нибудь захочется вспомнить эти «веселые» приключения? Посмотрит на лапу – и вспомнит.
Хотя сейчас плохо верится, что захочется все это вспоминать…
– Оборвешься весь в тайге, живого места не останется, – заботливо сказал Вальтер и дал Никите взамен куртки поношенную энцефалитку [26] с капюшоном: – Всегда беру с собой запас одежды. Мало ли что – дождь, заморозки. Да и ночью чем больше под себя подстелешь, тем здоровее утром встанешь, даже если и спальник есть. А это, – показал он чехол ружья, – «Сайга». Охотничий карабин, магазин на десять патронов. На самый крайний случай. Тайга, знаешь, тюх не любит!
26
Энцефалитка – так таежники называют куртки от противоэнцефалитных костюмов, защищающие от укусов энцефалитных клещей и неотвязной таежной мошки, с плотно завязывающимся капюшоном и рукавами на резинке.
Никита восхищенно кивнул.
Вальтер подогнал свой джип (он доехал до заброшенной деревеньки по почти заросшей проселочной дороге, которую незнающий человек ни за что не нашел бы!) поближе к избушке, потом поудобней переложил свой рюкзак.
Наконец они пошли, осторожно перебравшись через ель, которая так и лежала поперек тропы.
Никита сначала пытался смотреть по сторонам, но мало что видел. Из головы не шло то, что рассказал Вальтер о смерти мамы…
Думал он об этом беспрестанно, не замечая ельников, осинников и березняков, сквозь которые они продирались. Вернее, продирался-то прежде всего Вальтер: он шел чуть впереди и, если подлесок становился густым, сразу пускал в ход небольшой удобный топорик, так что Никите передвигаться было легче. Тем не менее совсем скоро он так устал, что Вальтер, недовольно покусывая губу, все-таки позволил ему передохнуть полчасика.
Едва Никита сел на выворотень и закрыл глаза, как перед ним возникло мамино лицо, и он даже сквозь сон почувствовал, что ресницы намокли от слез.
Неужели это правда? Неужели правда, что маму убили? Отравили, и поэтому она потеряла сознание и утонула?!
Нет, в том-то и дело, что Вальтер ни в чем не уверен. Это были просто его предположения. Ему казалось, что Улэкэн перед этим роковым купанием была какая-то странная… В тот день, поссорившись с ней, из экспедиции ушел Дегдэ. Вальтер не знал почему, однако Улэкэн с Дегдэ долго сидели в палатке (Улэкэн была начальником экспедиции, палатки раскинули на окраине стойбища), что-то обсуждали, пили чай, а потом принялись ругаться. Все слышали, как Улэкэн громко выкрикнула: «Никогда в жизни! Это не для меня!» И вскоре Дегдэ ушел.
Выйдя из палатки, Улэкэн держалась неестественно нервно: то смеялась, то плакала. Обсуждать ссору с Дегдэ не хотела. А потом пошла купаться – и утонула.
Вальтер предполагал, что мстительный Дегдэ подсыпал ей что-то в чай или в табак. Улэкэн, как и многие нанайки, с юности курила маленькую, изящную китайскую трубочку с легким, ароматным, сладко пахнущим табаком…
Но чай вылили, кисет и трубка затерялись, а тело Улэкэн не нашли.
– Я начал говорить нашим сотрудникам, что подозреваю Дегдэ, но меня никто не слушал, – рассказывал Вальтер. – Все считали, что я оговариваю его из-за нашего соперничества в работе. И я замолчал. А потом и сам подумал – а вдруг я возвожу напраслину на человека? Обвинить легко, а если он ни при чем?! Но теперь… благодаря Омиа-мони… мы точно узнаем, утонула Улэкэн сама или была отравлена.
Потом Вальтер посмотрел на побледневшего Никиту и сказал с жалостью:
– Зря я тебе это сказал… ты еще ребенок, а я на тебя такую тяжесть взвалил!
– Я не ребенок, – буркнул Никита и больше ничего не говорил.
«Вот почему я видел мамин призрак! – думал он по пути. – Вот почему она мне привиделась! Она хочет, чтобы я узнал имя ее убийцы и отомстил за нее!»
И вдруг ударила мысль: «А что, если мама не утонула? Если она осталась жива? Но тогда почему она не вернулась домой? Потеряла память, забыла нас?! Или не захотела к нам возвращаться? К папе и ко мне?»
От этой мысли Никита чуть не упал. Если Омиа-мони даст ответ на этот вопрос, то он готов идти к нему день и ночь!
Эх, жаль, папе нельзя позвонить и обо всем этом сообщить! Но, как и следовало ожидать, мобильный телефон Вальтера здесь не мог поймать сигнал.
Прыгать по склону приходилось боком, выворачивая ноги на скользком курумнике [27] , но вскоре пошла полоса молодого осинника. Почва здесь была пружинистая, серо-зеленый мох сразу отдавал влагу.
27
Курумник – так на Дальнем Востоке и в Сибири называют скользкие каменные россыпи, покрывающие склоны гор или сопок.
Никита вспомнил, как забрел на марь, – и аж вспотел от страха. Но он – этот, как его, дулу-дулу, по-местному – натуральный ботаник, а Вальтер – настоящий таежник. С ним не пропадешь!
И вдруг Никита ткнулся лицом во что-то мягкое.
Оказалось, рюкзак! Вальтер остановился и сквозь поредевшие деревья смотрел вниз. Там бежала по камешкам речка, а на другом берегу виднелись очертания какой-то избушки.
– Тебе это ничего не напоминает? – спросил Вальтер, не оборачиваясь.
Никита тихонько ахнул.
Это была та же самая избушка, куда его привел домовой!
Та же самая избушка, где он ночевал!
– Но как же так?.. – снова и снова повторял Никита, страшно расстроенный. – Почему же мы заблудились?
– Да не заблудились! – фыркнул Вальтер. – Не мы заблудились, а нас заблудили! Понимаешь разницу?
Он быстро выложил на стол припасы, заставил Никиту снова поесть, сам поспешно сжевал бутерброд – и опять проворно упаковал вещи.
– Да, крепко здешние ребята обороняются, – сказал он не то насмешливо, не то сердито. – Это же надо – у наших леших повадки переняли! Слыхал, что лешие человека по лесу водят? И эти… Не только меня, но даже компас с пути сбили!
Вальтер задумчиво посмотрел на свои часы-компас. Потом снял их с запястья и спрятал в карман. Решительно сказал:
– Теперь пойдем не в гору, а по руслу речки. Уж ее-то течение они изменить не смогут! Я помню карту здешних мест – речка пусть в обход, но приведет нас куда надо. Только идти нужно будет быстрей, Никита. Сможешь? Выдержишь? Ноги не натер? Помни: Омиа-мони открывается людям один раз в году. Не успеем – придется возвращаться ни с чем.
– Я выдержу, – прошептал Никита, пошевеливая в кроссовках пальцами: нет, вроде не натер, ничего не болит.
По руслу идти оказалось труднее, чем по сопкам: мокрые камни выскальзывали из-под ног, то и дело приходилось взбираться на кручи, к которым вплотную прижималась речка: она незаметно слилась с другой, широкой и скорой, так что перескакивать ее и тем более переходить вброд в поисках удобной дороги сделалось вовсе невозможным.
Миновали сплошь желтый лиственничник. Кое-где иголочки уже осыпались, покрыв склон мягкой прозрачной желтоватой кисеей. Они напоминали ранний снег неведомого, фантастического оттенка.