Большая ничья. СССР от Победы до распада
Шрифт:
Элементы державности начали проявляться еще в военные годы. Для офицерского состава Красной Армии было введено ношение погон, учредили ордена в честь великих русских полководцев — Суворова, Кутузова и Александра Невского. В январе 1944 г. изменился Государственный гимн СССР («Интернационал» стал партийным гимном). Новый гимн начинался словами «Союз нерушимый республик свободных // Сплотила навеки Великая Русь».
В этом же идеологическом ряду и сталинский тост, произнесенный им на приеме в Кремле в мае 1945 г., — за «здоровье русского народа». В нем за внешней благодарностью русскому народу, одержавшему победу над врагом в союзе с другими народами нашей страны, в сознание населения и потомков ловко вкладывался тезис о том, что «доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над фашизмом»{142}. То, что это было со стороны Сталина тактической уловкой, свидетельствует следующий факт. Получив в июле 1947 г. записку А.А. Жданова с материалами к проекту новой программы партии, вождь против слов «Особо выдающуюся роль в семье советских народов играл и играет великий русский народ, который по праву занимает руководящее положение в советском содружестве наций» написал свое знаменитое «не то»{143}. Сталин понимал слово «народ» только в значении «советский», употребляя выражение «русский народ» в интересах государственной идеологии. Признать иное было для него равносильно отрицанию социализма как реальности, построению которого он посвятил свою жизнь. Поэтому в новом государственном гимне были и такие слова: «Знамя советское, знамя народное // Пусть от победы к победе ведет!»
Знаменателен также сталинский тезис из его предвыборной речи перед избирателями 9 февраля 1946 г.: «Беспартийных отделяет теперь от буржуазии барьер, называемый советским общественным строем. Этот же барьер объединяет беспартийных с коммунистами в один общий коллектив советских людей. Разница между ними лишь в том, что одни состоят в партии, а другие нет. Но эта разница формальная. Важно то, что и те и другие творят одно общее дело»{144}.
Таким образом, Сталин ставил себе и своему политическому режиму в заслугу то, что вырастил «советских людей», преобразованных в это новое качество благодаря советскому общественному строю, людей, неразрывно связанных с этим строем и не существующих вне его. В 1941–1945 гг. народ выступил в роли спасителя Отечества, стал главной ценностью советской системы, а затем вновь был поставлен режимом в прежнее подчиненное положение. На практике ничего кроме усиления охранительных тенденций советская идеология предложить уже не могла, хотя сомнения в необходимости целостности прежних идейных догм посещали все большее число людей, включая и советскую элиту. Об этом, в частности, свидетельствуют мемуары известного литератора К.М. Симонова и таких политиков, как Н.С. Хрущев и А.И. Микоян.
Переработка слухов
Историки отмечают, что в послевоенные годы на общественное мнение в СССР влияла не только официальная пропаганда, но и «переработка слухов, циркулировавших в народе». По содержанию эти слухи делились на оптимистические и пессимистические. К первым относились слухи о роспуске колхозов, об отмене карточной системы и снижении цен, об ослаблении цензуры и активизации контактов с западными странами. Самым распространенным среди пессимистических слухов был слух о скором начале новой войны.
Власть постоянно заботилась о создании собственного положительного образа, для чего прибегала к манипулированию общественным мнением и использовала различные механизмы воздействия на сознание граждан — от пропаганды до террора. Поэтому общественное мнение в Советском Союзе носило двойственный характер: люди часто говорили на собраниях одно, а в доверительных разговорах — совсем иное{145}.
Некоторые историки полагают, что в послевоенном советском обществе антиправительственные настроения «сдерживались не только страхом за свою судьбу, но и верой в правильность выбранного курса развития»; что негативное отношение к антисоветским настроениям было свойственно «и партийной элите, и простому народу»; что война «не только на словах объединила народ и правящую партию»{146}.
Были, конечно, распространены и «верноподданнические» настроения среди всех слоев общества, равно как и настроения критического отношения к советской действительности. О последних, в частности, свидетельствует судебная статистика: в 1945–1946 гг. органами НКВД — МВД было осуждено за контрреволюционные преступления около 250 тыс. человек, что значительно превысило предвоенный уровень.
Мнение автора
Война способствовала росту политического сознания населения, расширила и углубила его жизненный опыт, помогла выработать критическое отношение к советской пропаганде. У большинства населения тяжелые условия жизни вызывали разочарование в советском строе. Однако нам представляется, что выражение «антисоветские настроения», заимствованное историками из уголовного кодекса, является неточным, искажающим содержательную сторону «общественных настроений» как явления. Критические высказывания в адрес Сталина и советского правительства, содержавшиеся в письмах или разговорах отдельных граждан, далеко не всегда являлись свидетельством их антисоветских настроений. Усиливая в послевоенный период репрессии против всех слоев советского общества, политический режим действиями своих судебно-следственных карательных органов квалифицировал как антисоветские и те критические высказывания части населения в адрес властей предержащих, в которых не содержалось ни малейшего намека на критику советского общественного строя, на необходимость его замены.
Наиболее устойчивыми и повсеместными были пассивные формы сопротивления, выраженные преимущественно в виде отрицательного отношения к общественному труду (прогулы, опоздания на работу, невыработка обязательного минимума трудодней и пр.). Для формирования антисоветских взглядов был необходим достаточно высокий уровень образования, культуры и социального статуса, отличные от обычных жизненные обстоятельства. Условия советской действительности, идеологическая обработка людей, жестокость репрессий в отношении любых проявлений инакомыслия подавляли индивидуальность со столь раннего возраста и с такой силой, что вероятность приобщения к антисоветским взглядам не только не имела в глазах населения никакой практической пользы, но и была несопоставимой с неизменно следующим за ней государственным наказанием. Чтобы преодолеть это табу, в жизни советского общества должно было произойти нечто чрезвычайное. Война как раз и стала событием, потрясшим традиционные устои. Военнопленные, обвиненные в измене Родине и сменившие немецкие лагеря на советские, власовцы, оуновцы и прочие «лесные братья», советские немцы, крымские татары и иные народы, пополнившие в 1940-е гг. число спецпоселенцев и заключенных, — вот питательная социальная среда антисоветских выступлений после войны.
Время показало, что ни сверхмощное государство с его невиданным в истории аппаратом политического сыска, ни ракетный щит и термоядерное оружие, ни неисчислимые материальные ресурсы, ни идеологический диктат не предохранили великую сталинскую империю от распада. Именно тогда, в первые послевоенные годы, руководством страны была избрана стратегия, потребовавшая от народа великих жертв, что привело к нарастанию противоречий между властью и обществом и в конечном счете к краху советской системы. Вряд ли можно было ожидать подобного результата в обществе, объединенном, по мнению некоторых историков, «не только на словах».
Узники ГУЛАГа
До сих пор проблема государственного террора в советской России остается предметом специальных исследований, включая и художественное осмысление этого феномена. Некоторые работы вызвали наиболее острые споры{147}.
Ряд российских и зарубежных исследователей объяснение факта усиления государственных репрессий в послевоенные годы сводит к борьбе против «коллаборационизма» и «предательства» в военные годы, к обстановке холодной войны или исключительно к личности Сталина.
В отечественной историографии популярным является такое мнение: политическую линию большевиков после революции определили распад Российской империи, поражение в первой мировой войне, затем гражданская война и интервенция, ускоренное действие центробежных сил и др. И вот в создавшихся условиях большевики (во главе с решительными вождями) как наиболее организованная сила, поддержанная уставшими от войны солдатами, ждавшими помещичьей земли крестьянами, выступили в роли «собирателей» земель российских, создателей новой государственности. Они не останавливались ради решения исторических задач ни перед каким насилием. Последующие деяния их преемников приобретали тем самым характер исторической закономерности. По этой причине, полагали некоторые крупные ученые, с точки зрения исторической перспективы развития советского общества, массовые государственные репрессии — «исторически преходящий эпизод»{148}. Это вроде бы соответствует фактам. Однако если принять во внимание внутреннюю сторону исторического процесса, а именно качество жизни населения и связанное с ним народное мировоззрение, тогда следует признать, что Советское государство из справедливого регулятора общественных отношений превратилось в источник насилия.
Многие историки отмечают в своих исследованиях высокий накал внутрипартийной борьбы за власть в послевоенный период, т. е. тогда, когда террор как важный фактор социальных преобразований в советском обществе должен был по всем основаниям утратить свое значение, поскольку к этому времени в Советском Союзе уже не существовалоклассов-антагонистов. Откуда такой всплеск политических процессов именно после войны, резкий рост числа осужденных в 1945–1946 гг., а отчасти и позже, не только по делам политическим, но и уголовным? Ведь социальный состав осужденных — все те же дружественные классы: рабочий класс и колхозное крестьянство. Так, если в 1945 г. по приговорам гражданских судов было осуждено 840,6 тыс. человек, то в 1946 г. — 1,1 млн., в 1947 г. — 1,3 млн., а в 1948 г. — 1,1 млн. человек. Из общего числа осужденных треть составляли женщины! Характерной чертой послевоенных репрессий было, вопреки народным чаяниям, увеличение тяжести наказания. В 1940 г. народные суды приговорили на срок свыше пяти лет лишения свободы 2,1% всех осужденных, в 1946 г. — 4,0%, в 1947 г. — 18,1%, а в 1948 г. — 29,2%. Как свидетельствует статистика тех лет, на первом месте по количеству осужденных — рабочие, т. е. по сталинской терминологии, передовой класс советского общества, затем — колхозники и интеллигенция. На начало 1953 г. в лагерях и колониях системы МВД СССР содержалось 2,5 млн. заключенных, в т. ч. 439 тыс. осужденных женщин. Помимо заключенных, к концу 40-х гг. на спецпоселении находилось около 2,3 млн. человек, которые обязаны были заниматься «общественно-полезным трудом» на тех предприятиях, за которыми они закреплялись. О бесчеловечном характере советского законодательства свидетельствует также следующий штрих: женщина с воли, вышедшая замуж за спецпоселенца, автоматически становилась спецпоселенкой. И наоборот, спецпоселенка, вышедшая замуж за вольного, снималась с учета. В1948 г. указ Президиума Верховного Совета СССР устанавливал, что выселенные во время войны чеченцы, карачаевцы, ингуши, балкарцы, калмыки, немцы, крымские татары «переселены на спецпоселение навечно и что за побег с места установленного поселения им полагается наказание — 20 лет каторжных работ»{149}.
Мнение автора
Главный вопрос, по нашему мнению, заключается в следующем: были послевоенные репрессии очередным «преступлением Сталина» или особым свойством советской системы? Несмотря на достигнутые к началу 50-х гг. успехи в деле «построения социализма в СССР», возможность реставрации капитализма не была снята с повестки дня сталинским режимом. После войны власть, обеспокоенная ростом антиколхозных и антисоветских настроений среди населения, усилила нажим на народ; она по-прежнему хотела властвовать в стране бесконтрольно и безраздельно. Только боязнью реставрации капиталистических порядков (первоначально робко, только как отрицание порядков советских) можно объяснить ту жестокость, с которой государственная власть не только осуществляла искоренение из политической, экономической, культурной, идеологической и научной сфер всяких «остатков» и «пережитков» капитализма, но и не допускала даже намеков на возможные реформы или послабления. Это в одинаковой мере относилось ко всем социальным слоям общества — и «верхам», и «низам».
Глава 7.
УНИКАЛЬНЫЙ ТИП ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА
Роскошь жевать сталинизм
Среди полутора тысяч исторических деятелей России ушедшего XX столетия по числу посвященных им публикаций Сталин — абсолютный рекордсмен{150}. Количество книг, статей, документальных сборников, воспоминаний современников об этой личности в последние 20 лет превышает издания о В.И. Ленине. Как заявил в годы перестройки один из известных советских дипломатических деятелей В.М. Фалин, «если позволим себе роскошь жевать сталинизм продолжительное время, то окажем сами себе скверную услугу». Несмотря на эти призывы, поток литературы, посвященной Сталину, продолжает неудержимо расти. Следовательно, у современного российского общества имеется настоятельная потребность в том, чтобы глубже разобраться в проблемах сталинской эпохи.