Чтение онлайн

— Что ж, хорошо, — проговорил Тимур, когда молчание затянулось. Зимний день был короток, и солнце уже падало за резкие черные очертания самый высоких перевалов. Разговор шел уже долго, и пора было что-то решать. — Допустим, что мы сможем в это поверить и попытаться друг друга понять. Но мир не наступит по щелчку пальцев. Реки, границы, пастбища, поля и горы — все придется делить.

— Для этого горный народ хотел использовать силу колдуньи, — вновь заговорил Мирген. — Но она…

— Она отказалась от своего дара, — Саин все-таки пришел сыну на помощь. — Земля забрала ее силу обратно. Потому что один не может положить конец войне, в которой были тысячи. Может быть, она могла бы сдвинуть горы так, чтобы поставить границу между Салхитай-Газар и Энитхэг, могла бы увести из степи реки, чтобы жители остались без воды. Новые удары не остановят войну. Войну остановит шаг навстречу. И мы должны сделать его сами. Без небесной помощи. Иначе сами никогда не научимся.

— Ты прав, — Тимур решительно поднялся, хлопнув ладонями по столу. — Будем учиться. Для начала вернем торговый путь Харги-Манай… посмотрим, что из этого выйдет.

Разговор тянулся долго. Обсуждали границы — где пройдет новая линия, кто получит поля, чья же все-таки тайга на восточных склонах, как будут делить реки в засушливые годы. Говорили о пошлинах, о праве охоты, о том, можно ли рубить лес на склонах, которые видны из степи. Мирген слушал и удивлялся, как много нужно учесть. Раньше он думал, что мирный договор — это просто означает подписать бумагу и сложить оружие, а оказалось, что мир — это сотни мелких, но таких важных вопросов, каждый из которых рискует обернуться новой войной.

Когда уже стемнело и от догорающих свечей и алеющего заката по залу протянулись длинные тени, договор был подписан. Тимур поставил от имени хана родовой знак — снежную птицу над горами, Лао Чжан на правах старшего приложил печать короля — золотого дракона, обвивающего дерево. Монах и молодой писец Сяо Ган поставили подпись — два иероглифа и затейливая вязь.

Мирген не мог скрыть радостной улыбки. Это он потом вспоминал с облегчением и радостью, а в тот вечер у него впервые в жизни дрожали руки и срывался голос. Он думал о том, что вот так война кончилась, и в это не верилось, и впереди было еще слишком много, чтобы расслабиться и просто радоваться жизни. И что-то еще не давало ему покоя: уж очень печальным казался отец среди всеобщей радости, странно молчаливым и грустным.

Они вышли на террасу, оставив позади плеск чая, разговоры и смех — все словно сбросили с плеч тяжелую ношу и разговаривали обо всем, кроме войны. Сверху смотрели Генерал и Дева, стройные, серебряные в холодном лунном свете.

— Зурха отказалась от своего дара, — проговорил Саин, задумчиво глядя в звездную даль. — Она посадила цветок в землю у ног Великого духа, а потом… как будто заснула. И не проснулась. Земля забрала ее дар, но вместе с ним как будто взяла ее саму. Ее душу.

Мирген тронул отца за плечо. Он не знал, что сказать и чем поддержать его. Что он чувствует, снова потеряв женщину, которую довелось полюбить? Мирген не помнил свое далекое детство и не знал, как отец смирился с уходом матушки, но теперь видел, как ему тяжело. И, может быть, только любовь помогла ему сберечь чувства, несмотря на то, что рубеж сорока лет, когда сердце охотника окончательно превращается в камень, он давно перешагнул.

— Учитель тоже не пришел…

— Он остался там. С ней.

— Он не позволит ей умереть, — с уверенностью сказал Мирген и попытался ободряюще улыбнуться. — Ты подожди немного. Когда она также отдала много сил, то через день пришла в себя.

— Это другое, — вздохнул Саин. — Но ты прав, сынок. Я буду ждать. Теперь время у нас есть…

Бусина 6

Он держал ее, как самое бесценное сокровище, и я впервые видел столько боли в одном лишь взгляде. И казалось, что я собственным сердцем ощущаю эту боль, хотя все печали, как и радости, давно меня покинули. Я не хотел отговаривать девочку, потому что она приняла решение сама и это не было правильно, не было неправильно. Она помогла так, чтобы никому не навредить — люди существа разумные, должны осознать, что теперь просто некуда перекладывать ответственность и придется все делать самим. Так будет лучше. Лучше научить, чем сделать за кого-то.

Судя по голосам, что доносились эхом со двора, весь монастырь был уже на ногах, и даже гости, уставшие после вчерашней дороги. Мой старший ученик Шарипутра собирал всех на утреннюю молитву, и Саин вдруг нахмурился:

— Не стоит, чтобы на нее смотрели, — тихо сказал он.

— Оставь ее здесь, — ответил я. — Целители ей сейчас не помогут.

— А что поможет?

— Оставь ее, — повторил я. — Послы из Салхитай-Газар скоро придут. Ты должен быть рядом со своим сыном. Чтобы никто не наделал глупостей.

Саин растерянно кивнул. Бережно опустил девочку прямо на раскрытые ладони Великого духа, будто в колыбель, и ее рука безвольно свесилась с холодного белого камня. Он ласково убрал с ее лица растрепанные рыжие пряди, наклонился, коснулся губами ее лба, задержался у губ нежным, невесомым поцелуем, погладил хрупкую похолодевшую руку.

И ничего не сказал.

Я смотрел, как он уходит, не оборачиваясь, смотрел, как девочка лежит на ладонях Великого неба, безжизненно уронив руки, и опустился в лотос. Я никогда ничего не просил у Великого неба, да и сейчас, наверное, не просил, а просто размышлял про себя. Неужели природа не сжалится над невинной жизнью? Неужели Генерал и Дева снова не обретут счастья на земле?

Я взял ее руку. Закрыл глаза. Храм Небесного престола молчал, только ветер гулял через щели, окна и дверь, и в его свисте и шепоте кружились холодные, колючие снежинки. Маленький цветок-аметист поднимался из земли, изо всех сил тянулся навстречу тусклому зимнему солнцу, и его время еще не пришло: он зацветет, когда откроются Небесные ворота и пустят к нему весну.

Я не помнил, сколько прошло времени.

В Храме Небесного престола нет окон, только узкие щели под самой крышей, сквозь которые сочится свет: утром золотой, днем белый, вечером багровый. Я следил за этим светом, считал его смены, но сбился после третьей. Или после тридцатой? Здесь время теряло смысл. Теряло смысл все, кроме того, что моя ученица лежала на руках у Великого неба и не жила, но и не умирала. Я не знал, что делать, и мог только молиться.

Когда я впервые увидел ее, она была точно такой же. Мой старший ученик, целитель Ананда, вернулся из уединенной медитации и принес ее, сказав, что нашел на перевале. Она была слабой, но быстро встала на ноги. Наравне с учениками подметала двор, медитировала и молилась, следила за чистотой храмов и статуй. Сангья играл с ней, когда она не бывала занята, а я — говорил. Говорить с ней было хорошо; она умела рассказывать и умела слушать. Я знал, что однажды она уйдет, но точно так же знал, что вернется, поэтому легко отпустил. Но теперь не знал, вернется ли. И от этого было тяжело.

Мне не нравилось то, что на ее хрупкие плечи возложили большую ответственность за мир, и я предполагал, что она не захочет ее принять: она не из тех, кто спасает мир, она из тех, кто может его хранить. Она бежала от войны, а в итоге стала ее центром. Ее уговаривали, убеждали, ей угрожали, но она оставалась при своем мнении: нельзя нарушать гармонию мира, нельзя вмешиваться в его естественное течение, все произойдет само так, как должно произойти. Люди сами поймут, когда пора положить конец войне. И сами выстроят новый мир на обломках старого, когда придет время. А если она вмешается, если попытается сделать то, чего от нее ждут, — что ж, пройдут годы, и люди научатся карабкаться по ледяным стенам, переплывать бурные горные реки, взбираться на высоту, где нечем дышать и где не летают птицы. И война станет только труднее. А в мире жить тоже непросто, и этому тоже надо учиться.

Я не раз говорил ей, что надо сделать выбор. Что она может играть эту роль, если найдет в себе силы придерживаться ее до конца. Но если она не готова спасать мир, то лучше отступить. И она выбрала что-то третье: отступила и тем самым помогла. Я гордился ее смелостью, но не хотел, чтобы все закончилось вот так.

Моя единственная ученица среди десятка учеников. Светлая моя девочка.

Ночью храм наполняется темнотой. Свечи горят тускло, почти не разгоняя мрак, и кажется, что статуя Великого духа оживает, дышит, смотрит. Я закрываю глаза и погружаюсь в медитацию, самую глубокую, когда исчезает тело, исчезает храм, исчезает мир. Я выхожу за его пределы, и остается только пустота.