Больше, чем игра
Шрифт:
– Ага‑ага, – покивал Егор. – И ты решил сегодня зачин сделать.
– Решил, – согласился Ленька, взглянул на Егора искоса и спросил: – А ты чего на поминки не пошел?
– Ну, не пошел, – пожал плечами Егор. – Не захотел.
Он отошел к распахнутым настежь окнам – Ленька открыл их, чтобы поскорее выветривался запах краски – бросил на подоконник пакет со сменной одеждой и вздохнул:
– Тяжело что‑то.
– Из‑за краски, наверное, – сказал Ленька.
– Наверное, – сказал Егор и стал переодеваться.
На своем участке стены Егор начал работу с рисования потешных огней. Открыл банку с желтой краской, омакнул кисть и принялся красить везде, где накануне сам наметил желтый цвет. Творчествав данном процессе было ноль, но ничего кроме умелой ремесленной работы здесь и не требовалось.
В детском саду закончился тихий час – это было ясно на слух. Далее в распорядке дня значился, кажется, полдник. Потом ребятишек стали разбирать по домам возвращающиеся с работы родители.
Заходила Татьяна Георгиевна, постояла в дверях полминутки, посмотрела, как художники покрывают стены разноцветными разводами, не складывающимися пока в узнаваемую картину, и ушла, ничего не сказав.
В начале шестого Ленька собрал все кисти, которыми работал и сунул их в банку с водой.
– Я на сегодня закончил, – сказал он Егору. – Пойду еще учебник по английскому попытаюсь почитать, а то вот спросят меня завтра на экзамене про герундий – я им и не отвечу.
Егор, стоявший на стремянке, обернулся посмотреть, что успел сделать Ленька. Ленька успел сделать порядочно – выкрасив небо голубым, он загрунтовал белой краской все те места, где полагалось быть снежным пространствам, а снежные пространства были обширными; еще он положил глубокие синие тени от семерых идущих по снегу, но к самим фигурам не приступал – так они ишли по белизне, призраки‑тени, пятна синей краски на стене.
– Ступай, Лентяй, – махнул рукой Егор.
– А ты разве не идешь? – спросил Ленька.
– Нет, я останусь, поработаю еще, – сказал Егор. – Я сегодня позже начал, позже и закончу.
На самом деле он, глядя на раскрашенную Ленькой стену, вдруг понял – к а к следует сделать снежные вершины, чтобы на плоскости возникло пространство, глубина, пусть иллюзорная. Он опасаялся, что это ясное ощущение пропадет, забудется к завтрашнему дню, и потому, после нетерпеливого прощания с Ленькой, наконец оставшись один, Егор принялся торопливо смешивать краски.
Он писал. Не красил стену скверными, непригодными для живописи красками, – а именно писал. На улице вечерело; в группе пришлось включить освещение. Леминесцентные лампы, разумеется, совсем не то же самое, что и естественный дневной свет, но это уже не имело значения – Егор знал, какие ему нужны оттенки, какие ему нужны краски. Моменты подобной правильной ясности случались у Егора нечасто, и он их очень ценил; он помнил каждый из этих моментов, помнил, что он сделал тогда.
Татьяна Георгиевна пришла опять. В детском саду, похоже, не осталось больше никого.
– Егор?
– Что? – Егор опустил кисть и со стремянки, сверху вниз посмотрел на заведующую.
– Ты еще долго собираешься здесь оставаться?
– Не знаю. – Егор пожал плечами. – Стих на меня нашел.
Татьяна Георгиевна прошла от дверей на середину группы и оценивающе взглянула на егоровы горы.
– Красиво, – сказала она. – Напоминает Рериха.
– Это похвала или оскорбление? – спросил Егор, хмурясь. Любому художнику сравнение не по душе, даже если сравнивают с великими.
– Хорошо, это совсем не напоминает Рериха, – поправилась Татьяна Георгиевна. – Но все равно здорово.
– Так что, я должен уйти? – спросил Егор, оставаясь на стремянке. – Мне бы хотелось еще кое‑что успеть сегодня…
– Да нет, можешь оставаться, если хочешь, – сказала Татьяна Георгиевна. – Я предупрежу сторожа, что ты здесь работаешь.
– Спасибо, Татьяна Георгиевна, – сказал Егор.
– Это тебе спасибо, – ответила заведующая. – До свидания, Егор.
– До свидания.
Минут через пять после ухода Татьяны Георгиевны в группу притащился сторож. Был это щуплый дедок лет шестидесяти пяти с морщинистым и темным, как чернослив, лицом. Егор подивился про себя: что такой сторож может тут усторожить? А дедок походил вдоль стен, прищелкивая языком и держа вид крупного специалиста по художественно‑оформительским работам.
– Энта, значитца, ты тута и рисуешь? – спросил он наконец.
Дурацкий вопрос, – подумал Егор но все же ответил:– Я.
– И много платют? – полюбопытствовал сторож.
Ну, конечно, это самый важный вопрос.– Много, – ответил Егор сухо.
– А скока? – продолжал настырничать сторож.
– Мильён, – раздраженно ответил Егор.
– Да иди ты, – сказал сторож с неопределенной интонацией – то ли врешь! то ли ни хрена себе!
– Сам иди, – пробормотал Егор негромко.
Сторож, хоть был и немолодой, но не глухой, прекрасно все расслышал, недовольно заметил что‑то насчет сопляка и наглеца и обиженно удалился. Егор слез со стремянки, передвинул еевдоль стены на новое место и вновь забрался наверх.
На улице сгущались сумерки. Услышав под окнами подозрительный шорох и шум, Егор оглянулся. В открытое окно влезал давний знакомый – длинноволосый продавец из магазина Проспект, в руке незваного визитера холодно блистал самурайский меч. Ну дела! Егор бросил кисть и соскочил со стремянки. Продавец‑самурай спрыгнул с подоконника на пол и на цыпочках, семеня мелкими шажками, быстро побежал к Егору, обеими руками занося над головой меч. Егор толкнул ему навстречу стремянку и бросился в угол, где, прислоненный к стене, стоял принесенный ленивым Ленькой метровый обрезок полудюймовой стальной трубы. Самурай легко уклонился от падающей стремянки, и она брякнулась на пол с жестяным грохотом. Егор схватил трубу и обернулся, с ходу парировав удар, нанесенный справа сверху. Сталь зазвенела о сталь, брызнули бледные искры. Труба – не меч, гарды у нее нет, и если бы клинок самурая, не дай бог, соскользнул вниз – Егор остался бы без пальцев. Поэтому Егор не допускал скользящего парирования, удары противника он встречал под большим углом – так, что лезвие меча врубалось в трубу, оставляя на ней глубокие зазубрины. Самурай фехтовал уверенно, опытно, но арсенал его приемов был ограничен – он владел всего несколькими приемами кэн‑дзюцу. Если бы Егор был вооружен чем‑нибудь посерьезнее обрезка трубы, он разделался бы с длинноволосым в два счета. Противники кружили по комнате скользящими шагами. Выпад – парирование, выпад – парирование. Оказавшись возле груды детской мебели, Егор зацепил ногой маленький деревянный стульчик и швырнул его в голову самурая. Самурай на лету разрубил стульчик надвое. Меч у него был хороший. В этот момент в незапертую дверь группы заглянул сторож, прибежавший на шум рухнувшей стремянки. Оба противника как раз стояли вполоборота ко входу и могли видеть фигуру свидетеля поединка краешком глаза.– Ёпть! – воскликнул сторож и со всех ног бросился прочь.
Егор надеялся, что сторож не просто сбежал, а поспешил к телефону, чтобы позвонить в милицию. Милиция – это хорошо, милиция – это правильно. И Егор решил потянуть время до приезда кавалерии, принял позицию кумати, уйдя в глухую, но уверенную защиту.
Впрочем, самурай тоже все правильно сообразил, он не стал дожидаться милиции. Попятившись к окну, длинноволосый подарил напоследок зловещую усмешку и выпрыгнул наружу, в ночь.