Чтение онлайн

Была предпринята попытка привлечь квалифицированные кадры для управления государством. Сталин, вполне логичный выбор, стал наркомом по делам национальностей, Луначарский, писатель и драматург, наркомом просвещения. Безусловно, среди большевиков были люди, обладавшие административными способностями. Министерский пост был предложен Красину, но бывший террорист на тот момент не имел ничего общего с большевиками и Лениным.

Почти все новые министры, столкнувшись с непривычными обязанностями, испытывали замешательство, граничившее с паническим ужасом. Шляпников оставил забавные воспоминания о первых днях своей работы в Комиссариате по труду. Он пришел в министерство, предъявил свой мандат служителю и узнал, что все служащие министерства бастуют. Когда он попытался принять новых служащих, то навлек упреки в свой адрес: «Вы, член профсоюза, нанимаете на работу штрейкбрехеров!» Некоторые комиссары, уставшие от сидения в пустых зданиях, просили направить их на более подходящую для них партийную работу.

Дебют новых руководителей проходил в условиях невероятного хаоса. Большевик С. Пестковский описывает свою деятельность как «поиски работы». Сначала он обратился к наркому финансов, В. Менжинскому. Кабинет Менжинского в Смольном состоял из дивана, над которым красовалась надпись: «Народный комиссариат финансов». Пестковский устроился на диване и сообщил обезумевшему от забот министру, что учился в Лондонской школе экономики. «В таком случае мы сделаем вас руководителем Государственного банка», – воскликнул Менжинский. Но служащие банка отказались принять нового директора, и он устремился на поиски новой работы. Пестковский обратился в Комиссариат по иностранным делам, но Троцкий сказал, что в его департаменте нет никакой работы, заслуживающей внимания. «Я выбрал эту работу, чтобы больше времени уделять партийным делам. Единственное, что здесь надо делать, так это издавать секретные договоры (между царским правительством и союзниками), а потом я закрою лавочку». Тогда Пестковский предложил свои услуги Сталину, и Иосиф Виссарионович оказал ему содействие. Пестковский нашел комнату со свободным столом и приклеил над ним надпись: «Комиссариат по делам национальностей». «Товарищ Сталин, здесь ваш комиссариат», – с гордостью объявил Пестковский будущему диктатору. Сталин, пишет несчастный Пестковский, «издал какой-то непонятный звук, выражавший то ли одобрение, то ли недовольство». Затем Пестковского отправили занять три тысячи рублей у Троцкого на текущие расходы. «Насколько мне известно, нарком по делам национальностей так и не вернул эти деньги Троцкому». Пестковский нашел машинистку и вообще заслуживал доверия, но все-таки не настолько, чтобы оказаться посвященным в тайны руководства одного из наиболее знаменитых практиков-управленцев. Сталин, в отличие от многих большевистских руководителей того времени, был молчалив и мрачен и не распространялся о захватывающих дух ссорах и других событиях, происходящих в Центральном комитете. [303]

Только Ленин мог управляться с этим сумасшедшим домом. «Вот Ильич узнает об этом» – этой фразы было достаточно, чтобы прекратить возникшую между комиссарами ссору, заставить виновного или ленивого вернуться к исполнению своих обязанностей. В конце концов забастовка правительственных чиновников была сорвана, появились какие-то деньги и правительство начало функционировать.

Ленин настаивал на том, что первое правительство должно состоять из большевиков, а не из представителей социалистических партий, как считали многие, в том числе и его соратники. Здесь можно усмотреть отсутствие демократических принципов, но надо признать, для этого были серьезные причины. Только годы жесткой дисциплины, огромный авторитет Ленина могли удержать большевистских комиссаров, выражавших несогласие с ним и грозящих уйти в отставку. Будь Ленин Томасом Джефферсоном и Джоном Стюартом Миллем в одном лице, и то вряд ли он согласился бы управлять коалиционным правительством. Кроме того, в других партиях что-то не наблюдалось большого числа претендентов на министерские посты.

Спустя несколько дней после практически бескровного захвата власти в Петрограде в Москве тоже установилась власть большевиков. [304]

За Москвой последовали другие крупные города.

Керенский так и не вернулся. Бывший «демократический диктатор» не смог собрать каких-либо значительных сил и двинулся на Петроград с несколькими сотнями казаков под командованием генерала Краснова. Даже казачьи части вызвали тревогу в столице, особенно после того, как направленные против них воинские отряды бросились бежать, заслышав первые выстрелы. Ленин и Троцкий были вынуждены обратиться с призывом к офицерам регулярной армии помочь отбить нападение. Несколько офицеров предложили свою помощь: они ненавидели Керенского еще больше, чем большевиков. В их глазах он был лживым болтуном, который обманул и предал Корнилова, нарушил обещания, данные офицерскому корпусу. Под Петроградом казаки понесли незначительные потери и решили обсудить, зачем они с такими трудностями пытаются восстановить ненужное им правительство. Их сомнения усилились с появлением большевистских агитаторов, которые принялись рассказывать казакам, сколько политических и военных проблем было решено за последние дни. Одним из агитаторов был моряк Дыбенко, колоритная революционная личность. Он насмешил казаков, предложив обменять Керенского на Ленина. Бывший министр не захотел дожидаться результатов этой сделки и скрылся, переодевшись моряком. Казаки сдались. В это же время было подавлено выступление юнкеров, и большевики стали полновластными хозяевами Петрограда.

Каким же было на деле это новое правительство, выросшее на руинах царского режима и правительства Керенского? Оно не подходило ни под одну из привычных форм: демократию, диктатуру, олигархию. Хотя, пожалуй, олигархия больше всего соответствовала большевистскому режиму в первые годы правления. Юридически правительство провозгласил съезд Советов, но по закону оно должно было действовать как временное правительство «до созыва Учредительного собрания». Давший жизнь новому правительству съезд Советов отправился по домам. «Это был самый короткий съезд в истории», – печально замечает Суханов, забывая о том, что это был всего лишь второй съезд. «Делегаты спешили домой, чтобы приступить к строительству пролетарского государства. У центральной власти не было времени и необходимости для дальнейших заседаний». Это было первым признаком резкого изменения политического климата. Прекратились импровизированные конференции и длительные разговоры в коридорах Смольного. Правительство положило конец бесконечным разговорам.

Кто же управлял Россией? Формально главой государства был Исполнительный комитет съезда; его председатель Каменев был первым кандидатом на пост президента. Но неисправимый Каменев в очередной раз не согласился с Лениным и тут же был бесцеремонно выгнан с «председательства», а его место занял Свердлов. А что же Совет народных комиссаров? Это был наспех созданный орган, который имел какое-то значение только благодаря тому, что его членами были Ленин и Троцкий. Кое-кто серьезно считал, что Теодорович, нарком продовольствия, и Милютин, нарком сельского хозяйства, реальные претенденты на роль руководителя государства. Центральный комитет партии? Это уже ближе к реальной власти, но даже здесь часто возникали разногласия. Что же касается самого Ленина, то его положение было еще далеко от диктаторства. В его распоряжении еще не было средств, с помощью которых он мог бы добиться повиновения ЦК или Совета комиссаров. О культе личности пока не было и речи. Не было также никакого партийного аппарата, который бы очищал партийные ряды от непокорных большевиков и тайной полиции, внушавшей страх не только противникам, но и товарищам по партии.

В первые дни существования советского правительства Ленин своими бесконечными упражнениями в ораторском искусстве напоминал Керенского. Эдакий «мастер убеждать». Ему приходилось убеждать и уговаривать товарищей, используя единственное оружие, имевшееся в его распоряжении, – свое нравственное превосходство; он рассеивал сомнения, отклонял возражения, подчинял Каменевых, Бухариных и других. За несколько месяцев авторитет Ленина в массах стал настолько велик, что уже было бы невозможно представить себе большевистский режим без Владимира Ильича. Однако в октябре и ноябре некоторые большевики все еще надеялись на создание коалиционного правительства без Ленина и Троцкого. И Ленин раз за разом в новых битвах обрушивал всю силу своей логики и брани на голову сомневающихся и малодушных.

В какой-то степени он получал удовольствие от этих сражений, демонстрируя остроумие и используя серьезную аргументацию. Там, где Сталин приказал бы арестовать противника, Ленин писал едкую статью или произносил страстную речь на партийном заседании, приводя оппозицию в замешательство или заставляя отступить. В нем еще было что-то от революционного интеллигента: как приятно заставить врага открыто признать, что он не прав, что его позиция по тому или иному вопросу немарксистская или непродуманная! Он был абсолютно уверен в интеллектуальном превосходстве и не обладал обидчивостью и уязвимостью, свойственными его преемнику. Эта диктатура убеждением еще очень сильно отличалась от будущего стиля управления. Пока это было просто вызвано необходимостью. Большевики представляли слишком незначительную группу, что-то наподобие осажденного гарнизона, чтобы позволить себе роскошь устраивать партийные чистки. Где искать нового агитатора, такого же одаренного, как Зиновьев, или выразителей марксизма, которые бы заняли место Каменева или Бухарина? А если исключить их, то другие могут отвернуться от партии.

Однако даже в первое время терпимость по отношению к инакомыслящим не выходила за определенные рамки. «Относиться терпимо к существованию буржуазных изданий – значит перестать быть социалистом», – заявил Ленин в ноябре. С его точки зрения, не могло существовать никакой политической оппозиции власти большевиков; забастовка министерских служащих или требование профсоюза железнодорожников об объединении социалистических партий рассматривались им как предательство, саботаж. Террор? Ленин только обещал, что большевики не будут прибегать к излишнему террору. «Они упрекают нас, что мы используем террор, но мы не прибегали к такому террору, какой практиковали французские революционеры, когда гильотинировали безоружных людей, и я надеюсь, мы не воспользуемся им». [305]

Это заявление зачастую приводится в качестве доказательства неодобрительного отношения Ленина к террору, который якобы был вынужденной мерой в условиях Гражданской войны. Верится с трудом. Во-первых, он не рассматривал политические аресты как проявление террора («да, мы арестовываем людей») и, во-вторых, открыто заявил, что в случае необходимости придется прибегать к самым крутым мерам. [306]

Такой очевидный акт милосердия, как освобождение генерала Краснова после его обещания не сражаться против большевиков (которое он позже нарушил), был продиктован прежде всего предусмотрительностью: не стоило сердить казаков. Этим же объясняется отказ от полномасштабного террора; следовало немного переждать.

Да, Ленин отличался от своих товарищей-большевиков (не считая, пожалуй, Троцкого) политической нетерпимостью. Зато никто не мог сравниться с его готовностью искать сотрудников и помощников среди всех классов, включая ненавидимую им буржуазию и капиталистов. Еще не высохли чернила на рукописи «Государство и революция», а Ленин уже доказывал рабочим, что необходимы дифференцированная оплата труда и привилегии для специалистов: «Мы нуждаемся в инженерах и высоко оцениваем их работу. Мы готовы хорошо оплачивать их. Мы пока еще не хотим лишать их привилегированного положения». [307]