Чтение онлайн

Это шло в нарушение всех дипломатических норм ведения переговоров; немцы были ошеломлены. А теперь представьте, какое впечатление произвело бы подобное заявление во время Второй мировой войны; наверняка вызвало бы смех. Русские поздравили себя с удачным выступлением: как они обхитрили этих надутых баронов, маршалов и генералов! Это была ненужная, кратковременная победа. Как заметил Сталин, «стратегия Троцкого вообще не стратегия».

В состоянии эйфории русская делегация вернулась в Петроград, но уже 16 февраля о ликовании по поводу якобы одержанный победы не могло быть и речи: немцы перешли в наступление.

Теперь Ленин решительно настаивал на немедленном подписании мира. Перед ним стояла сложнейшая задача убедить членов Центрального комитета, и партию в целом, в необходимости подписания этого грабительского и, как казалось всем, но только не ему, губительного для советской власти мира. Слабый человек не устоял бы перед искушением сказать: «Я вас предупреждал». Слабый человек присоединился бы к большинству и потребовал продолжения войны с немцами. Упорно, но крайне тактично Ленин пытался убедить в правильности своей точки зрения: надо уговорить немцев продолжить переговоры и немедленно подписать мир, на любых условиях. Он не стал высмеивать сторонников революционной войны, как это делал Сталин, который заявил (увы, весьма справедливо), что после пятиминутного массированного огня на фронте не останется ни одного русского солдата. [326]

Ленин терпеливо вбивал в голову своих соратников мысль о том, что «с войной шутки плохи». Если вы хотите вести революционную войну, то надо отказаться от демобилизации (и он знал, что они понимают невозможность этого). В противном случае вы подписываете любой мир.

Над страной нависла грозная опасность. Немцы наступали, не встречая никакого сопротивления. Стояла зима, знаменитая русская зима, которая помогла одержать победу над Наполеоном и остановить Гитлера. Однако на этот раз не было армии, способной воспользоваться преимуществом, которое дарила ей природа. Казалось бы, так просто (это только казалось) взорвать железные дороги и остановить наступление немецкой армии. Но, как и предсказывал Ленин, русские солдаты были не в состоянии даже отступать. Горстка немецких солдат захватывала в плен целые полки.

18 февраля на заседании ЦК Ленину удалось настоять на принятии его предложения: немедленно послать германскому правительству телеграмму о согласии подписать мир. [327]

Но было уже слишком поздно. Враг не спешил отвечать на просьбу о возобновлении переговоров. Немецкие армии продолжали наступление.

Формула «ни мира, ни войны» внезапно приобрела жуткое значение. В сложившейся ситуации продолжение войны привело бы советскую власть к гибели. Единственным оставшимся оружием Ленина было ораторское искусство. его хватило, чтобы остановить деморализованные войска Корнилова и Краснова, но поможет ли оно спасти Петроград от вымуштрованных немцев?

21 февраля Совнарком опубликовал манифест с призывом к русскому народу. Это был предвестник призыва «Социалистическое Отечество в опасности», с которым Сталин обратился к народу в страшные дни 1941 года. Не революция, не правительство, а Отечество.

«Чтобы спасти нашу страну… от новых страданий… мы объявили немцам о нашем решении подписать их условия мира… но до сих пор нет ответа… Германское правительство… очевидно, не хочет мира… Выполняя приказ капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть землю помещикам, фабрики банкирам, власть монархии…»

Бессвязная, путаная речь («задушить рабочих… вернуть фабрики банкирам»). Правительство объявило и о своей готовности подписать мир с немцами, и стремлении немцев свергнуть большевиков. Манифест призывал к национальному единству, и тут же шла оговорка относительно формирования отрядов для рытья траншей. «В эти отряды должна входить вся трудоспособная буржуазия, мужчины и женщины… Оказавшие сопротивление будут расстреливаться на месте». Призывы выводить из строя железнодорожное оборудование, расстреливать немецких агентов в данных обстоятельствах только усиливали хаос и панику. К примеру, кто относится к «контрреволюционным элементам»? (Их тоже надо было расстреливать на месте.) Те, кто за мир, или те, кто против? [328]

Спасут ли Петроград вырытые вокруг траншеи? Объединится ли Красная гвардия с горожанами из трудовых батальонов? Манифест выдает замешательство и панику, охватившую большевиков.

Ленина, по воспоминаниям Троцкого, устраивал тон манифеста, особенно призыв к национальным чувствам.

Однако вряд ли все было так, как представляет Троцкий. Якобы Ленин рассматривал возможность установления большевистского режима до Урала; задавался вопросом, смогут ли Бухарин и Свердлов, если его и Троцкого убьют, занять их места и т. п. Но даже человек, обладающий ленинским упрямством и оптимизмом, должен был понимать, что пока большевистский режим не может существовать без своих твердынь, Москвы и Петрограда. Это был тот момент, когда Ленин почти разуверился в способностях Бухарина.

То, что Владимир Ильич, как никто другой, понимал безнадежность ситуации, объясняет его готовность сотрудничать с западными союзниками, несмотря на то что, с его точки зрения, возможная победа Англии и Франции представляла большую опасность для дела революции, чем победа Германии. [329]

За эти несколько страшных дней ему по крайней мере удалось обдумать предложения союзников в части оказания помощи России, если она остается в войне.

На заседании 22 февраля (теперь заседания проходили почти ежедневно) предложения Ленина вызвали негодование. Позиция Бухарина как нельзя лучше иллюстрировала умонастроения большевистских лидеров. Он был готов начать революционную войну с врагом, но был категорически против того, чтобы обращаться за помощью к Франции и Англии. Империалисты, если обратиться к ним за помощью, превратят Россию в англофранцузскую колонию. Кто-то из членов ЦК проницательно, но несколько преждевременно воскликнул: «Захватывая власть, мы забыли о мировой революции». А в это время германские армии, не встречая никакого сопротивления, продолжали наступать. Чтобы унять негодование товарищей, Ленин взял правильный тон, сказав: «Пожалуйста, добавьте мой голос к тем, кто за то, чтобы получить продовольствие и оружие от англо-французских империалистических грабителей». Таким образом, он сформулировал начальный принцип советской внешней политики.

Не слишком умный француз Жак Садуль, которому буквально в тот же день Троцкий объявил, что большевики снизошли до того, чтобы принять помощь от союзников, пришел в неописуемый восторг. «Прекрасный день. Я рад, очень рад… – писал он в дневнике, составленном в форме писем французскому покровителю и другу-социалисту Альберту Тома. – Франция никогда не узнает, чем обязана мне… Я почти целый день провел с Троцким…» [330]

Россия остается в войне. Она хочет, чтобы французские военные специалисты помогли ей с реорганизацией армии. И Садуль по-идиотски заключает: «В любом случае она понимает, что мы всерьез, искренно на их стороне. Большевики придут в себя и вернутся в войну». Садуль был одним из величайших оптимистов: как могла группа военных специалистов реорганизовать армию, которой не существовало? Спустя несколько месяцев большевики приступят к организации Красной армии, но на тот момент заявления Садуля можно было отнести только к области фантазии.

23 февраля немцы прислали ответ: русским давалось сорок восемь часов, чтобы подтвердить согласие; переговоры будут длиться только три дня. К немецкому ультиматуму Ленин добавил собственный: или ЦК соглашается на условия Германии, или он выходит из правительства и из ЦК. «Политика революционной фразы закончилась». В этот день Ленин был как никогда близок к разрыву с соратниками. Один из членов ЦК, его терпение лопнуло, открыто предложил Ленину уйти в отставку. «Мы придем к власти без Ленина». Свердлов и Сталин решительно поддерживали Ленина. Сталин, как обычно, грубо и решительно выразил то, о чем думал Ленин: «Если Петроград сдастся, это будет не просто капитуляция, а гибель революции. Или получить передышку (подписав мир), или уничтожить революцию. Других вариантов нет». [331]

За немедленное принятие германских условий проголосовало семь человек, четверо были против, четверо воздержались. Опять инакомыслящие во главе с Бухариным предали партию и ушли со своих постов. Ленин был вынужден попросить их остаться на занимаемых должностях. Он попытался успокоить их, пообещав, что, подчинившись германскому ультиматуму, они продолжат подготовку к оборонительной войне. Он готов принять любые германские условия, но никогда не согласится на утрату советской власти.

На следующий день Ленин был вынужден опять обратиться с просьбой, поскольку ни один из видных большевиков не хотел ехать в Брест-Литовск на подписание позорного мира. Троцкий заявил, что слагает с себя обязанности наркома иностранных дел. Он ни за что не вернется в Брест. Зиновьев был нужен в Петрограде; его ораторские способности требовались для того, чтобы объяснить массам, почему большевики должны подписать мир. Сокольников доказывал, что тоже должен оставаться в Петрограде для решения финансовых вопросов. Петровский был готов поехать, но только в том случае, если во главе делегации будет кто-то из известных большевиков. Нервозная обстановка привела к ссорам между членами ЦК и правительства, демонстрируя, насколько близки они были в победе и как готовы возненавидеть друг друга в поражении. Сталин заявил, что «некоторые товарищи» (Троцкий наверняка был одним из них), угрожая уйти в отставку, всегда надеются, что их попросят остаться на своих постах. В ответ Урицкий закричал, что Сталин, который только вчера намеревался выкинуть инакомыслящих из партии, теперь хочет оставить их на занимаемых должностях и, следовательно, заставить поддержать стратегию, которую они не одобряют. Ленин пытался шутками успокоить разбушевавшихся соратников, показывая этим стойким революционерам, что ни при каких условиях нельзя терять самообладание. Была принята резолюция не объявлять о решении Троцкого уйти в отставку по крайней мере до подписания мирного договора. Многие из присутствовавших никогда не простили Троцкому, что в самый критический для Советского государства период Центральному комитету пришлось потратить время на выработку решения, которое бы наименьшим образом уязвило тщеславие Троцкого.