Чтение онлайн

В Москве никто не встречал Ленина с почетным караулом. Вообще не было никакой официальной встречи. Прибывшие были потрясены, узнав, что московские большевики создали собственное «правительство», Московский Совет народных комиссаров, возглавляемый левым коммунистом М. Покровским. Ленин вскоре положил конец этому, как он сказал, «полному идиотизму».

Для начала следовало решить самую что ни на есть прозаическую задачу: найти подходящее место для работы и жизни правительства. Председатель Совета народных комиссаров некоторое время жил в гостинице, а затем переехал в Кремль. Обнесенное стеной древнее пристанище царей должно было превратиться в огромный большевистский «муравейник». Кремль находился в плачевном состоянии. его некогда роскошные покои превратились в грязные, не годившиеся для работы и жизни помещения. Но выбирать не приходилось, да и вряд ли можно было найти более удобное и престижное место. В те неспокойные дни у Кремля было одно неоспоримое преимущество – это была крепость. Не сегодня, так завтра анархисты или левые эсеры могли поднять восстание, и, как в былые времена, новые цари в ожидании помощи могли прятаться за толстыми стенами.

Доподлинно известно, какая борьба разгорелась среди комиссаров за кабинеты и квартиры. Личный помощник Сталина вспоминал, как его начальник, недовольный домом, отведенным для Комиссариата по делам национальностей, по собственной инициативе занял дом, предназначенный Государственному экономическому совету. В сопровождении прихвостней будущий диктатор сорвал вывеску «Совет» и поселился в бывшей резиденции богатого купца. Помощник Сталина нанял за два рубля в день несколько латышских стрелков для охраны захваченного здания от членов экономического Совета (латышские стрелки якобы были элитной большевистской гвардией, и остается только удивляться, как они справлялись со своей прямой обязанностью, если занимались «частной» деятельностью). Однако «экономистам» удалось заставить «захватчиков» покинуть дом, объявив, что советское руководство должно использовать более цивилизованные способы. [339]

Ленин с Крупской занимали довольно скромную пятикомнатную квартиру с одной спальней, что в те тяжелые времена считалось нормой для государственного функционера. К концу жизни Ленин всячески противился идеям о переезде в более просторную квартиру или капитальном ремонте той, которую занимал. (Ремонт приходилось делать украдкой, пока Ленин находился на отдыхе.) Он категорически отказывался от дорогих ковров и мебели, хранящихся в кладовых Кремля. Некоторые большевистские руководители уже начинали пользоваться преимуществами своего положения, но Ленин жил очень скромно, так, как когда-то в эмиграции. Посылки с продовольствием, которые он получал от своих горячих сторонников, беспокоящихся о здоровье вождя, Ленин часто приказывал отправить в госпитали или детские учреждения; в стране был голод, и Владимир Ильич не мог позволить себе принимать помощь. Таким вот образом жил в бывшей царской резиденции новый руководитель России, под охраной латышских стрелков и под присмотром ВЧК, возглавляемой поляком.

В Москве начинается тот период в жизни Ленина, который уже можно смело назвать диктаторским. его победа в решении брестской проблемы, хотя и после многомесячной борьбы, способствовала сохранению советской власти. Воспользовавшись предоставленной передышкой, Республика Советов окрепла и вполне могла сопротивляться разрушительной силе Гражданской войны. За первые три месяца 1918 года положение Ленина в партии настолько упрочилось, что теперь никто не посмел бы сказать, что «мы можем прийти к власти без Ленина». Он наталкивался на сопротивление, временами очень сильное, но, независимо от раздававшихся голосов протеста, его слово практически всегда оставалось решающим. Никто уже не осмеливался так активно добиваться руководящего места, как это делал Бухарин в период мирных переговоров в Брест-Литовске. Троцкому, несмотря на то что вскоре он был назначен наркомом по военным делам, так никогда и не удалось полностью восстановить свою репутацию в партийных кругах: слишком сильны были воспоминания о его интригах в качестве наркома по иностранным делам. Остальные ждали своего часа и решились заняться интриганством только тогда, когда вождь уже был недееспособен. Ленин единственный среди большевиков стал при жизни настоящим национальным героем; простые люди шли к нему со своими просьбами и ходатайствами, так или иначе отделяя его от «тех», правительства и вездесущих комиссаров, как прежде крестьяне проводили различие между царем и его прислужниками и полицейскими чиновниками. Этот неизбежный культ личности был абсолютно немарксистским, и Ленин решительно боролся с его внешними проявлениями, лестью, подарками и тому подобным. Ленин, в отличие от Наполеона и Гитлера, никогда не верил в собственную непогрешимость. Но подобно другим диктаторам он все более скептически относился к способностям ближайших соратников, становился все более нетерпим к их человеческим слабостям и политическим амбициям. Эта черта характера не приняла таких болезненных форм, как у Сталина, но в результате Ленин утратил то, что составляло основную движущую силу русской революции: энтузиазм и чувство товарищества, присущие молодым радикалам. Вместе с разочарованием в товарищах наступило разочарование в людях вообще. «Человек с ружьем» стал отождествляться с хулиганом, пролетарские массы – с толпами бездельников, которых надо заставлять работать на государство. Он никогда не терял веры в достоинства и чистоту «истинных пролетариев», но, вероятно, эти размышления омрачили триумфальные годы его правления. Первостепенная задача, стоявшая перед Лениным и его правительством, заключалась в том, чтобы за время предоставленной благодаря заключению мира передышки восстановить власть, о которой Россия забыла с Февральской революции 1917 года. Социализм нельзя было построить в стране беззащитной перед внешним и внутренним врагом. Требовалось создать те институты, которые, как наивно полагали социалисты, никогда не потребуются русскому народу: армию и полицию.

Создание Красной армии началось еще в Петрограде. Очень скоро большевики поняли, что замена постоянной армии народной милицией была только мечтой, и притом довольно опасной. От старой армии остались бренные останки. [340]

После октябрьского переворота только казачьи полки сохранили сплоченность и соблюдали воинскую дисциплину, но отнюдь не из уважения к большевистской власти. Они стремились домой, на Дон и Кубань, где дезертир тут же становился изгоем. В большинстве случаев большевики давали казакам вернуться домой, что было весьма предусмотрительно. В остальных случаях вооруженные солдаты терроризировали жителей городов и деревень, в общем, всех, за исключением врага. (Матросы, как мы уже говорили, были сущим наказанием для своих сограждан.) Чиновникам из Смольного, которые пытались, впрочем, без особого энтузиазма, предотвратить беспорядки, «гордость и слава русской революции» доступно объяснила, что если моряков не оставят в покое, то они придут в Смольный и «покажут им». Правительству ничего не оставалось, как насильственно разоружить солдат. Отряды Красной гвардии, сформированные из рабочих, окружили вооруженную толпу и заставили сдать оружие. Серьезное беспокойство вызывали и так называемые национальные части, состоявшие из поляков, украинцев и других национальностей. Все они, не считая знаменитых латышских стрелков, не питали дружеских чувств к большевикам. Ленин лично заверил этих солдат, что они будут обеспечены продовольствием и всем необходимым.

Наконец-то до большевиков дошло, что придется начинать все сначала. Первоначально Красная армия комплектовалась по принципу добровольности и состояла в основном из рабочих. Но где было взять офицерский состав? Большевики обратились с призывом к бывшим царским офицерам поступить на военную службу. Это было трудное предприятие. Солдату внушили, что офицер – враг и предатель, и теперь он появился опять, правда, без эполет и под другим названием, но с прежними полномочиями. Для движения, провозгласившего себя продолжателем французской революции и не забывшего о судьбе небезызвестного французского генерала, вопрос военного командования был весьма щекотливым. Никто не мог принять первого советского Верховного главнокомандующего Николая Крыленко за потенциального Наполеона, но в целях безопасности в воинские части были направлены комиссары для наблюдения за командирами и укрепления морального духа солдат. Своеобразное советское представление о командовании привело к созданию высшего коллегиального органа. Итак, комитет, состоявший из трех человек, поначалу руководил Комиссариатом по военным и морским делам. Один из них, наш старый друг Дыбенко, показал прекрасный пример воинской дисциплины, когда в марте был заключен в тюрьму за вопиющее злоупотребление служебным положением. Досрочно освободившись, Дыбенко отправился на юг в сопровождении моряков. Он заявил, что его преследуют за политические убеждения (как и его супруга, мадам Коллонтай, он был левым революционером) и что подчинится только приговору людей, избравших его (по-видимому, моряков!), а не завистливых товарищей-комиссаров. [341]

Ленин чувствовал растущее раздражение к коллегиальному руководству, особенно в военных делах. В марте Троцкий стал наркомом по военным делам, и с его назначением на эту должность связана история создания Красной армии.

Никакая организация царского режима не воплощала для революционеров большую несправедливость, чем знаменитая охранка, являвшаяся чем-то вроде государства в государстве. Если бы кто-то предположил, что всего через два месяца после формирования советское правительство учредит институт собственной секретной полиции, которая затмит небезызвестное царское охранное отделение, Ленин назвал бы такого «предсказателя» клеветником и реакционером. С момента создания эта организация являлась предметом особого внимания Ленина. Во времена царского режима даже русские консерваторы с ненавистью относились к деятельности охранного отделения. Высший свет не жаловал руководство охранки; министры испытывали неловкость, говоря об охранке. Общественное мнение было возмущено ее деятельностью. Ленин, напротив, адресуясь к советскому прообразу охранки, с гордостью говорил: «Наша замечательная ВЧК», «Наши храбрые чекисты». Владимир Ильич не случайно превозносил ВЧК; на это у него имелись две веские причины. Во-первых, многим большевикам с их революционными и социал-демократическими традициями была противна сама идея создания подобной организации. С помощью постоянных похвал, расточаемых вождем, члены партии сначала привыкали к существованию этой организации, а следом начинали понимать, что для коммуниста нет работы благороднее и ответственнее, чем служба в ВЧК. Восхваление этой организации, которая для многих революционеров являлась прежде всего печальной необходимостью, несомненно, проистекало из особенностей его характера. Она была создана в противовес всем «прекрасным» идеям либералов и социал-демократов. Она олицетворяла непреклонную решимость пролетариата безжалостно расправляться с врагами (и с теми, кто недостоин находиться в рядах пролетариата), вопреки наивным рассуждениям о терпимости, мягкости, необходимости соблюдения закона и всего этого либерального балласта, который Ленин ненавидел еще будучи студентом юридического факультета. Это была следующая стадия в его никогда не прекращающейся борьбе с традициями собственного класса, оружие, с помощью которого он мог терроризировать этих напыщенных, ненавидимых им профессоров, юристов и журналистов, воображавших, что революция может пройти безболезненно, в соответствии с учениями Джона Стюарта Милля и Толстого. В молодости Ленин был противником индивидуального террора (ярким примером для него послужила неудачная попытка брата); подобные действия не могли изменить ход истории. А вот теперь он разрешал и даже поощрял то, что фактически являлось полицейским террором в массовом масштабе. Задумывался ли он, куда все это может привести Советское государство?

История советских органов безопасности в какой-то степени дает ответ на этот вопрос. Сначала Комиссариат внутренних дел взял на себя выполнение стандартных полицейских функций. В октябре он состоял из двух человек, чьи имена приобрели впоследствии зловещую известность: Дзержинского и Уншлихта. Комиссариат руководил полицией страны, переименованной в народную милицию. Советы требовали предоставления независимости милиции, и, как другие советские институты, в начальный период комиссариат утонул в бесконечных межведомственных спорах с местными Советами и другими комиссариатами. Чтобы выбраться из этой бюрократической трясины, в Петрограде был создан специальный комитет для борьбы с актами беззакония. Это была знаменитая «комната № 75» в Смольном, где специальная комиссия под председательством друга Ленина Бонч-Бруевича в срочном порядке решала все проблемы, связанные с беспорядками в Петрограде. 7 декабря 1917 года была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, ВЧК, положившая начало системе безопасности и сыгравшая важную роль в истории России. [342]

В определении «чрезвычайная», несомненно, была вновь обретенная уверенность и, возможно, сознание вины за создание организации, идущей вразрез с революционным идеализмом. Еще одна любопытная особенность. С первых дней советской власти ВЧК выделялась самым высоким процентом работников нерусских национальностей, входивших в ее аппарат. Не потому ли, что много лет назад Владимир Ильич сказал своей сестре Анне: «Наши русские слишком мягкие»?

Председателем ВЧК стал Феликс Эдмундович Дзержинский, впоследствии возведенный в ранг коммунистического святого, «рыцарь без страха и упрека», как писали о нем советские писатели. Родившись в семье польского дворянина, еще мальчиком Дзержинский оказался перед решением трудной проблемы: стать католическим священником или революционером. Став революционером, большую часть своей жизни он провел в тюрьмах и ссылках. У большевиков, к которым он пришел из рядов Польской социал-демократической партии, за ним закрепилась репутация фанатика, человека, может, и не слишком умного, зато кристально честного и невероятно преданного Ленину. Владимир Ильич отвечал взаимностью и, хотя Дзержинский не поддержал его позицию в отношении подписания Брестского мира, оставил его на посту председателя ВЧК, несмотря на частые жалобы на неуравновешенность Дзержинского. Действительно, трудно считать абсолютно нормальным человека, который неоднократно обращался в Совнарком с ходатайством об отмене смертной казни, одновременно руководя массовыми расстрелами сотен и тысяч людей.

Поначалу предусматривалось, что одной из самых серьезных санкций ВЧК будет лишение виновных продовольственных карточек. Но вскоре Ленин настоял, чтобы «спекулянтов и контрреволюционеров расстреливали на месте». Предполагалось, что в период перемирия с Германией немцы потребуют освобождения прибалтийских помещиков, задержанных большевиками, поэтому было принято решение расстрелять их. Однако Комиссариат юстиции и левые эсеры решительно воспротивились столь варварскому решению. [343]

Это была первая заявка на «классовый террор, то есть уничтожение людей не за реальные или предполагаемые заговоры, а просто за их классовое происхождение».

Коммунисты превозносили Дзержинского за поддержание железной дисциплины в ВЧК, за честность и неподкупность его сотрудников. К моменту переезда правительства в Москву ВЧК насчитывала уже 120 человек. «Москвичи плохо приняли ВЧК» [344] , – жаловался Петерс.

Он перечисляет некоторые «незначительные» инциденты, которые привели к недоразумениям. Зайдя в бар, чекисты услышали критику в адрес советской власти. Они достали револьверы и застрелили семерых «хулиганов». Враги народа были повсюду. Во время циркового представления клоун Бим-Бом пошутил над большевиками. Опять в ход пошли револьверы, и были убиты несколько зрителей (Петерс соглашается, что им следовало подождать и арестовать клоуна после спектакля). «В общем, – грустно добавляет Петерс, – за первый год ВЧК расстреляла недостаточное количество людей: мы еще были неопытны». За первый год, по официальным данным, было приведено в исполнение 6300 приговоров. За участие в контрреволюционных организациях – 1637; за участие в беспорядках – 2431; за подстрекательство к беспорядкам – 396; за дезертирство – 39(!) и так далее. [345]