Чтение онлайн

В апреле и мае 1968 года насилие и экстремизм, казалось, были повсеместны. За рубежом от них пострадал Париж, где левые студенты захватили Латинский квартал, сотрудничали с рабочими фабрик и в итоге свергли правительство Шарля де Голля. В Чехословакии повстанцы «Пражской весны» подняли восстание против коммунистического правления, но в августе были подавлены советскими танками. Беспорядки охватили Свободный университет в Западном Берлине. Кровавые столкновения между студентами, рабочими и властями захлестнули Токио, Болонью, Милан и Мехико, где осенью проходили Олимпийские игры. Повсеместные вспышки, в большинстве своём вызванные студентами, и жестокие репрессии, которые они часто вызывали со стороны полиции, привели в ужас политических лидеров всего промышленно развитого мира. [1701]

В Соединенных Штатах воинственно настроенные студенты также угрожали статус-кво, в основном на нескольких самых престижных университетских кампусах. События, произошедшие в Колумбийском университете в конце апреля, положили начало этому. Марк Радд, страстный поклонник Че Гевары, недавно вернувшийся из поездки на Кубу, возглавил демонстрацию протеста студентов против целого ряда предполагаемых проступков незадачливой администрации университета. Среди этих проступков была поддержка секретных военных исследований и безразличие к нуждам чернокожих жителей Гарлема, проживающих неподалёку. Отказавшись от вежливости, Радд написал открытое письмо президенту университета Грейсону Кирку, в котором процитировал слова Лероя Джонса: «К стенке, ублюдок, вот это удар». В ходе последовавших за этим длительных столкновений около 1000 студентов (всего в университете 17 000 человек) — часть из них возглавляли Радд и SDS, другие — воинствующие чернокожие — сумели захватить пять университетских зданий и разграбить папки в кабинете президента. На двух зданиях они вывесили красные флаги, а стены кабинетов украсили портретами Маркса, Малкольма Икса и Че Гевары. После шести дней оккупации полиция была вызвана в 2:30 ночи. Их реакция выявила обратную реакцию, которая возбудила американцев из рабочего класса, возмущенных протестами привилегированных. Размахивая дубинками, полицейские набросились на студентов. Более 100 человек, плюс несколько полицейских, получили ранения. В общей сложности было арестовано 692 человека. Университет практически закрылся, к ужасу тысяч студентов и преподавателей, не участвовавших в демонстрации. [1702]

Конфликт в Колумбии стал самым жестоким и негражданским на тот момент; он получил чрезвычайно широкую огласку и послужил толчком для множества выступлений в других университетских городках, большинство из которых произошли в 1968–1970 годах. По оценкам, только в 1968–69 учебном году в американских кампусах, включая многие престижные, прошло 150 демонстраций с применением насилия (и гораздо больше ненасильственных). Некоторые из этих демонстраций превосходили по масштабам Колумбийскую, в частности, демонстрация в Корнелле в 1969 году, где чернокожие студенты с оружием в руках и бандольерами с боеприпасами вынудили администрацию университета пойти на уступки. Другие студенты толкали преподавателей и сотрудников, устраивали акты вандализма в библиотеках, срывали занятия, а во время второго случая в Колумбии весной 1968 года сожгли многолетние научные записи одного из преподавателей. [1703]

Как и демонстранты в Корнелле, студенты «выиграли» некоторые из этих сражений. Например, президент Кирк подал в отставку, а большинство протестующих студентов не были привлечены к дисциплинарной ответственности за причиненный ими ущерб или нарушение порядка. Университеты ввели изменения, которые позволили студенческим группам играть более активную роль в принятии решений на кампусе. Учебные программы были расширены, обычно с большим выбором курсов и меньшим количеством требований. Стали появляться программы по изучению чернокожих. Самое важное, что волнения 1968 года значительно повысили сознание студентов в области прав человека. С тех пор многие университетские администраторы и преподаватели действовали осторожно, чтобы не спровоцировать восстания в кампусе.

Конечно, вопрос о том, были ли эти изменения в учебном плане «реформами», вызвал громкие и продолжительные споры. Многие родители и профессора сетовали на упадок «общего образования». Ряд новых курсов, введенных для успокоения протестующих, не отличался академической строгостью. Другие американцы, включая нескольких профессоров, которые сами принадлежали к левым, были потрясены тем, что они считали высокомерием и игрой демонстрантов, которые, казалось, подражали театральным постановкам уличных агитаторов и революционеров третьего мира. Историк Юджин Дженовезе, ведущий ученый-марксист, назвал студентов «псевдореволюционным средним классом тоталитаризма». [1704] Уильям О’Нил, другой историк, язвительно заметил, что многие университеты до начала студенческих волнений, по крайней мере, требовали усердной работы и дисциплины — подготовки к жизни в реальном мире. В некоторых университетах после протестов, — сетует он, — «протестантская этика уступила место принципу удовольствия в колледже, но не в жизни». [1705] Подобная реакция отражала широко распространенное среди американцев мнение о том, что студенты были испорченными детьми. [1706]

Активизм чернокожих за пределами университетских городков вызывал не менее бурные эмоции. После убийства Кинга преподобный Ральф Абернати, самый доверенный помощник Кинга, попытался подхватить упавшее знамя, продолжив реализацию плана, который Кинг одобрил перед смертью, — Марша бедных на Вашингтон. Абернети надеялся стимулировать национальные действия по борьбе с бедностью среди чернокожих. Однако результат марша оказался для Абернати и его соратников плачевным. Пытаясь драматизировать бедственное положение бедняков, организаторы построили на торговом центре в Вашингтоне город трущоб, Resurrection City. Но строительство было поспешным и некачественным, в результате чего в середине мая прибывшие в город не имели ни электричества, ни воды, ни санитарных условий. Из-за сильных дождей образовались моря грязи. Число тех, кто отважился поселиться там, никогда не превышало 2500 человек, а обычно составляло около 500. Пикетчики у правительственных зданий не привлекли особого внимания. Активисты, представлявшие мексикано-американцев и индейцев — марш должен был быть многонациональным — вступали в столкновения с Абернати и другими чернокожими организаторами, которых они обвиняли в попытке доминировать в процессе. Некоторые участники марша били окна и бросали друг друга в фонтаны.

Фиаско «Марша бедных» закончилось только в конце июня, когда полиция разогнала последних жителей Города Воскресения. К тому времени практически все участники были рады, что борьба закончилась. Отчасти провал был связан с неорганизованностью. Но в основном это было отражение времени. В 1963 году многие белые с энтузиазмом откликнулись на «Марш на Вашингтон», в ходе которого были озвучены цели законопроекта о гражданских правах, находившегося тогда на рассмотрении. Однако к 1968 году повестка дня чернокожих была гораздо более сфокусирована на бедности и расовой дискриминации на Севере. Белые гораздо меньше поддерживали подобные требования, особенно на фоне ответной реакции после беспорядков в городах. Отражая эти чувства, Конгресс ничего не предпринял. [1707]

В оставшуюся часть 1968 года чёрные боевики были настолько разобщены и деморализованы, что в СМИ им уделялось мало внимания, особенно по сравнению с предыдущими несколькими годами. Элдридж Кливер, опубликовав в начале марта книгу «Душа во льду», продолжал периодически появляться в новостях как кандидат в президенты от калифорнийской партии «Мир и свобода», но после того, как он бежал в изгнание, на некоторое время оказавшись на Кубе, его поддержали лишь немногие на периферии. Когда SNCC, CORE и «Чёрные пантеры» оказались практически в полном беспорядке, ни одна чёрная организация — даже все ещё действующая NAACP — и близко не подошла к тому, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после убийства Кинга.

Самый заметный протест чернокожих в эти месяцы разразился на Олимпийских играх в октябре. Двумя из многих лучших американских спортсменов в Мехико были Томми Смит, обладатель золотой медали в беге на 200 метров, и Джон Карлос, финишировавший третьим в забеге. Оба, как и многие другие члены национальной сборной по легкой атлетике, были афроамериканцами. Перед тем как подняться на трибуну для получения медалей, они закатали штаны, чтобы показать чёрные носки, и вывесили на груди пуговицы протеста. На трибуне они склонили головы и подняли затянутые в чёрные перчатки кулаки в приветствии чёрной силы. Их жест неповиновения, транслировавшийся по телевидению на весь мир, привлек международное внимание к делу расовой справедливости. Для многих спортсменов этот протест стал определяющим моментом: они больше не могли игнорировать политические и расовые аспекты спорта. [1708]

Смит и Карлос, однако, проиграли в краткосрочной перспективе. Чиновники Олимпийского комитета США отстранили их от участия в команде и запретили въезд в Олимпийскую деревню. Белые политики осуждали их за отсутствие патриотизма. Более того, некоторые чернокожие спортсмены опасались выступать вместе с ними. Отчасти потому, что им было что терять, если они бросят вызов белой Америке — посмотрите, что случилось с Мухаммедом Али! Чернокожий боксер Джордж Форман после того, как нокаутировал русского соперника и выиграл золотую медаль в тяжелом весе в Мехико, ходил по рингу, размахивая маленьким американским флагом. В США О. Джей Симпсон, получивший «Хейсман Трофи» как лучший футболист колледжа, отказался вступить в Союз чернокожих студентов Университета Южной Калифорнии, в котором он играл, будучи преимущественно белым. На вопрос о его реакции на неповиновение Смита и Карлоса, он ответил: «Я уважаю Томми Смита, но не восхищаюсь им». [1709]

ВСЕ ЭТИ СОБЫТИЯ 1968 года — ожесточенная реакция на Тет, убийство Кинга, беспорядки в городах, столкновения в университетских городках, дальнейшее распространение идеологии чёрной власти и этнического сознания — усилили фрагментацию и поляризацию, проявившиеся в предыдущие два года. Они также накалили президентскую кампанию, которая во многих отношениях стала самой острой в двадцатом веке. [1710]

Наиболее ожесточенная борьба сильно подкосила Демократическую партию. Маккарти, которого Аллард Лоуэнстайн и другие либеральные активисты убедили бросить вызов Джонсону в январе, рано занял лидирующие позиции среди американцев, выступающих против войны, особенно студентов. [1711] В Нью-Гэмпшире и на последующих демократических праймериз тысячи молодых людей, «Чистые за Джина», энергично агитировали за него. Они уважали его ум, остроумие, тщательность в выработке позиции по вопросам, стремление открыть партийные процессы для новых групп людей и отказ от потворства аудитории. Прежде всего, они восхищались его смелостью, редкой среди состоявшихся политиков, когда он бросил вызов, казалось бы, неуязвимому президенту своей собственной партии.