Чтение онлайн

— Передумала! Ты только помни обещание, если увидишь что-то плохое — молчи! Я хочу знать только хорошее, или ничего! Ясно?

— Истее некуда! — фыркнула охоронница, — чаво уж тут…

— Попервой подготовиться надобно. До темноты еды не вкушать.

— А, так вот почему ты мне завтрак не дала. А кофе пить значит, можно?

— Дозволяется пить скока хошь, токмо не хмельное.

— И то хорошо, — обрадовалась Слагалица, — я без кофе не человек.

— Да ты и с кофеем не человек, — заметила охоронница лукаво, — не токмо, человек, — исправилась она.

— Да помню я, помню…

— Далее внимай! До темноты запрись в опочивальне и думам придайся.

— Каким?

— Тебе виднее. Насущным. Об чем хошь думай.

— Так. Дальше.

— Как стемнеет, я тебе в дверку постучу. Ты потихоньку спускайся и отправляйся в истопку. Токмо помни, ни гу-гу.

— Поняла. Молча в баньку.

— Тама, как омываться буш, про себя приговаривай: «Мою тело, омойся и душа»

— Мою тело, омойся и душа. Вроде запомнила.

— В предбаннике я оставлю рубаху из полотна домотканого. Ты не гляди, что ветхая, она можно глаголить, ценность рода!

— Да без проблем, — согласилась Степка, — лишь бы чистая.

— Древности не мараются, — возразила Лукерья возмущенно, — темнота!

— А я и не скрываю, что не разбираюсь. Только хватит меня упрекать этим каждый раз, — обиделась Степка.

— Ой-ой, зарюмсай ишо! Внимай далее!

— Вот научит меня Петя вас видеть, за все поплатишься, Лукерья! — пригрозила Степка, — ты меня еще плохо знаешь!

— Ой ли? Видали, как ты Катюху с другиней отхайдокала! — хихикнула охоронница, — токмо меня сперва изловить надобно!

— Доведешь — найду способ! — пообещала Степка, правда уже беззлобно, — вещай дальше, язва!

— От таковой слышу, хозяюшка!

— Наденешь рубаху и ничаво поверх. Токмо в одеяло завернись и дуй к домику.

— А обувь?

— Босяка!

— А если заболею? Ты что, после бани по снегу босиком?!

— Не возьмет тебя хворь, как есть баю!

— Точно, а это не разводняк?

— Чаво?

— Ну, это ты не прикалываешься надо мной?

— Я слов иноземных не разумею, тарабарщину блеешь!

— Это я тарабарщину блею, ты бы себя временами послушала, без словаря не разберешься! — Степка руками всплеснула.

— Как мои пращуры глаголили, так и я! А у тебя рот немыт! Ну ничаво, в истопке отмоешси!

— Да ты! — задохнулась Степка, — да я, тебя…

— Барышня, — опять вмешался Егорыч, — простите болезную, в такие денечки все лихое из нас преть.

— Типа ПМС, что ли? — Слагалица кулаки сжала, до чего они зачесались кое-кому космы пообрывать, — ладно прощаю! Но тебе Лукерья тоже не помешает в баньке искупаться и рот помыть.

— А то как же! Все омоемси! — согласилась Лукерья и продолжила, словно ни в чем не бывало, — как в домик воротишься, подходи к столу, тама я ужо яств наставлю для Дедов.

— Это еще для каких Дедов?

— Предков так кличут, пращуров. Кои берегут род.

— А почему Деды, а не Бабы? У меня же я так понимаю, женщины в роду главные.

— Не суть кто, мужики, али бабы. Зовутся все предки Дедами. Испокон веков пошло.

— Ладно. Хорошо. Значит ты накроешь для них стол.

— Так точно. А ты приди и еду по тарелками расклади. Токмо молча, не запамятовала?

— Да-да, все молча.

— Токмо конда с угощениями завершишь, скажи одну фразу простую, к одной из прародительниц обращаясь.

— А к какой именно?

— Завсегдась к бабке обращались, или к кому древнее. Как пожелаешь.

— А, тогда я могу к Евдотье?

— Могеешь и к ней. Скажешь коротко: «Приди Евдотья, уважься угощеньями». Она придет и с собой остальных приведет.

— Приди Евдотья, уважься угощениями. Поняла.

— Опосля запри дверь в кухоньку и до утра туды не вертайси.

— И что, спать идти? А гадать когда же?

— Далее внимай. Как кухоньку запрешь, дуй в свои удобства.

— Куда дуть?

— В удобства, где ваганы, да место отхожее.

— В ванную, что ли? А зачем, чистая же буду?

— Зеркало со стены сыми. Токмо не заглядывай ишо. Тащи в опочивальню. Сядешь где поудобнее, да к зеркалице умственно обратись, попроси показать момент из минувшего, раз уж грядущего так опасаешси.

— Любой момент?

— Какой тебе надобен, тот и проси. Не пустяшку какую, само собой.

— Угу. Ну я уже придумала. Хорошо, с этим тоже понятно. Дальше?

— А далее отдых тебе надобен. Спи себе.

— Что, это все???

— На первой день токмо так. Опосля таво, как уважим предков угощениями, можна гадать на всякое, они подсобят правду узреть.

— Скучно как-то, просто слишком…

— Ничаво не просто. К вечеру без жрачки так умаешьси, и рада кроватке буш.

— А завтра уже можно будет поесть?

— А то как же, токмо первой денек воздержаться надобно.

— Хорошо, Лукерья. Я все поняла.

— Ну и дуй тогдась в опочивальню, голову от дум освобождай. Да помни, лишнего слова с уст, чтоб не слетело.

— Помню я, помню.

А Степке и в самом деле было о чем подумать. Так что сие уединение и внезапные дела женихов, как нельзя кстати оказались. Их самих, ясное дело, эти мысли и касались.

Ведь откровение у нее вчера случилось, да и утром сегодня, тоже. О том, что чувства у нее есть к ним. Вчера, конечно, она это с Никитой осознала, а сегодня утром поняла, что… ко всем испытывает уже не просто симпатию.

И сие понимание такую бурю в душе устроило, что она предпочла закрыться, не замечать, не думать. Отложила, так сказать до момента подходящего, еще не зная, что он так скоро настанет.

И вот лежит она в своей постели шикарной, в потолок глядит и пытается в себе разобраться.

Женщины в современном мире давно позабыли, что такое мужик истинный, надежный, опора, защита всей семьи. Обмельчал мужик нынче, обмельчал. Нет, конечно Степка верила, что где-то еще существуют редкие особи настоящих пород. В музеях, возможно? Под стеклом, чтоб даже руками не трогали.