Чтение онлайн

Д ж е й н. Надо придумывать для себя какой-то идеал... мечту... Без этого нельзя.

Л ю с. Про это я слыхал. Только не думал, что женщины тоже придумывают себе... всяческие химеры...

Д ж е й н. Придумывают, когда плохо. Вы знаете, кому хорошо сейчас, Фердинанд? Я не знаю. Всем плохо. В той или иной степени, но плохо...

Л ю с. Как фамилия доктора, которого он привозил?

Д ж е й н. Я этим не интересуюсь. Мы интересуемся только своими. Если бы она была англичанкой, я бы сказала вам, кто ее смотрел, что у нее обнаружили и как прошла операция, если она была здесь сделана.

Л ю с. Вы бы мне очень помогли, Джейн, если бы смогли найти того врача.

Д ж е й н. Постараюсь.

Л ю с. Хорошо бы это сделать сегодня или завтра в первой половине дня.

Д ж е й н. Сегодня вряд ли. У нас сегодня какой-то банкет в клубе. Значит, никого не будет дома. Знаете, что делает англичанин, попав на необитаемый остров? Он сначала строит тот клуб, куда он не будет ходить... Скорее всего, я позвоню вам завтра до одиннадцати. Хорошо?

Л ю с. Знаете, за что я люблю англичан, Джейн? У вас в языке нет разницы между <вы> и <ты>. Просто <уои>. Каждый волен понимать это обращение так, как ему хочется. Вы вообще-то демократичная нация - такая, как о себе пишете?

Д ж е й н. Конечно. Демократичная. Дальше некуда. Когда мне было десять лет и я вместе с однокашником возвращалась из школы, отец спросил меня: <Надеюсь, он джентльмен?> А в пятнадцать лет мама спрашивала про каждую мою подругу: <Ты убеждена, что она настоящая леди?> Очень демократично.

Л ю с. Не люблю людей, которые ругают свою нацию.

Д ж е й н. Я не человек. Я женщина. И мне очень понравилось, как Дорнброк говорил о вас, о немцах...

Л ю с. Ругал?

Д ж е й н. Не всех.

Л ю с. Кого?

Д ж е й н. Себя прежде всего. Но он говорил, что в нем сосредоточен немецкий дух со всеми комплексами: если уж доброта - то до конца, а жестокость - то без колебаний и самотерзаний. Он очень верно сказал, что каждый человек обладает бесконечными потенциями - как в зле, так и в добре.

Л ю с. Где это он сказал?

Д ж е й н. Когда напился в нашем клубе... Наверное, врачи сказали ему то, чего он не хотел знать. Ее часто тошнило, бедняжку...

Л ю с. А как же выступления?

Д ж е й н. Она делала свой номер, а потом сразу же уходила к себе в уборную>.

В диктофоне звук оборвался, и Люс вздрогнул, настороженно поднявшись на локте.

<Психопат. Просто кончилась пленка в кассете. Чего мне сейчас-то пугаться? Ведь один. И свободен. Уверял себя, что дорожу жизнью только из-за детей. Значит, врал себе? Вообще, люди врут себе чаще, чем другим. Чужие могут схватить за руку, а сам все себе простишь>.

Люс посмотрел на часы: было 10.20.

<Пора спускаться вниз... Пока оденусь... Он велел мне одеться как оборванцу. Расхотелось мне что-то идти в этот мужской бардак... Не хочется, и все тут. Господи, подумаешь, Хоа обидится... Ничего страшного. Я, конечно, благодарен ему за то, что он здесь для меня сделал... Если бы я ходил и спрашивал у каждого встречного азиата: <Что вы знаете про визит Дорнброка?>– меня бы давно засекли. У старика Дорнброка здесь наверняка есть свои люди. А так я собираю материалы к новому фильму о трагедии Востока. Пусть не поверят. Я сам просил Хоа показать мне здешние злачные места, которые типичны для постколониального общества... Но он ведь мне навязывал этот морской притон... А снять бы там, конечно, было здорово...>

Люс достал из чемодана свои мятые, закапанные краской джинсы, которые когда-то были настоящими белыми <Ли>, надел рубашку хаки, но, подумав, снял ее. <Решат, что я какой-нибудь военный янки из Вьетнама. Отлупят еще. Лучше надену синюю. Жарко, правда, но это будет в самый раз>.

Одевался он сейчас, как. и думал, лениво, чуть заторможенно.

<А <Сестра Керри> сегодня смотрится как слащавое мещанство, рассуждал Люс, натягивая мокасины, - черт меня угораздил зайти в кино. Надо беречь первые впечатления. Любил этот фильм, любил Драйзера - так нет, черт меня потащил в кино! Там же никакой информации - одни сантименты. Впрочем, мне предстоит в Жизни сыграть роль Оливье, когда будет процесс с Норой. Хотя тот был метрдотель и ему важны были его привычные условия: дом, манишка и положение в обществе. А мне хоть в конуре, только б работать>.

Было 10.28. На улицах только-только зажигались огни.

<Хоа точен. Наверное, сейчас он подходит к стоянке такси. Чудак, почему бы не прийти сюда?
– подумал Люс.
– Хотя он объяснял: раньше англичане запрещали цветным входить в отели. Демократы, ничего не скажешь. А теперь цветным можно всюду ходить, но разве сразу выдавишь из человека то, что закладывалось столетиями? Черт, ну почему мне так не хочется идти в этот морской бардак? А чего мне хочется? Сесть в самолет, и вернуться в Берлин, и сказать Бергу, что я уже почти все нашел? А он спросит: <все> или <почти все>? Он страшно рассказывал, как погибли его жена, сестра, дети... <Моя сестра была ангел... Ее звали Кэтрин. В Греции мне говорили, что это имя бывает у женщин двух противоборствующих характеров: либо это святые и страдалицы, либо своенравные грешницы>. Интересно, зачем он это рассказывал? Она всегда улыбалась, даже когда он беспробудно пил, работая нотариусом. <Она тайком продавала что-то, и дети были сыты, и всегда встречала меня с улыбкой, потому что она понимала, из-за чего я пью. Она понимала лучше всех врачей, что алкоголизм - это социальное заболевание. Или болезнь талантов. Когда спивается безвольная шваль - и лечить-то не стоит, туда ей дорога...> Люс спрятал блокнот в карман синей рубашки и взял ключ с тяжелой бронзовой бляхой, на которой был выбит номер его комнаты - 19.

В это время раздался телефонный звонок.

– Алло!
– сказал Люс, проклиная себя за то, что снял трубку.

– Хэлло, Фердинанд, это Джейн. Вы должны мне гинею: я нашла доктора!

– Я всегда путаюсь в ваших деньгах. Гинея - это больше фунта или меньше?

– Ладно, дадите пенс. Я знаю, что немцы самая скупердяйская нация в мире. Вы можете сейчас приехать в клуб?

– У меня встреча.

– Когда?

Было 10.32.

– Меня уже ждут.

– Что-нибудь важное?

– Не то чтобы очень. Но я просил мне помочь одного человека...

– Этот человек мужчина или женщина?

– Ах, вот как?

– Конечно. Вы не догадывались?

– Если бы! Вы как сосулька...

– Длинная?

– Холодная.

– Ладно, приезжайте с вашим приятелем, я попробую вас разубедить. Я не холодная. Совсем наоборот. И доктор Раймонд здесь. Я накачала его элем, теперь он расскажет нам все, что угодно.

– Господин Хоа, добрый вечер, простите, что я задержался...

– О, мистер Люс, мы приучены к ожиданию... Как вы себя чувствуете? Кажется, неплохо, а? Вы отлично переносите жару. Многие европейцы здесь совершенно изнемогают и все время отлеживаются в номерах. Вот тот автомобиль наш. Я заарендовал это такси.

– Я плачу, естественно. Только мы несколько изменим маршрут, господин Хоа. Нас ждут в клубе... У меня там одна встреча. Вы выпьете пару стаканчиков виски, а я поболтаю с нужным мне человеком...

– В каком клубе, мистер Люс?

– В <Олд Айлэнд>.

– Это невозможно, мистер Люс. Мне запрещен вход в этот клуб.

– Что?! Вы мой гость. Я приглашаю вас, господин Хоа...

– Большое спасибо, мистер Люс, но, пожалуйста, не приглашайте меня в <Олд Айлэнд>. Я в данном случае дорожу не столько своей, сколько вашей репутацией. От вас отвернутся знакомые... Это клуб для белых аристократов... Если бы это был <Нью Ланкэстр филдс>, я бы еще согласился, туда имеют доступ несколько наших, им выдали гостевые билеты, но <Олд Айлэнд>... Нет, мистер Люс... Лучше я подожду вас где-нибудь в городе. И если у вас еще не пропало желание посмотреть этот морской вертеп, я отведу вас туда, - Хоа улыбнулся, - в этот клуб вас не пустят без моей рекомендации...