Чтение онлайн

Но Крупская продолжала усугублять трагичность психологиче­ской ситуации, в которой оказался Сталин. На следующий день по­сле телефонного разговора и истерики 23 декабря она написала письмо «другу» по эмиграции Каменеву

«Лев Борисович, по поводу коротенького письма, написанного мной под диктовку Влад. Ильича с разрешения врачей. Сталин по­зволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного това­рища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину Сейчас мне нужен максимум самооб­ладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичом, я знаю лучше всякого врача, так как знаю, что его волнует, что нет, и во вся­ком случае лучше Сталина. Я обращаюсь к Вам и к Григорию (Зи­новьеву) как к более близким товарищам В.И. и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной бра­ни и угроз. В единогласном решении Контрольной комиссии, кото­рой позволяет грозить Сталин, я не сомневаюсь, но у меня нет сил, ни времени, которые я могла бы тратить на пустую склоку. Я тоже живая, и нервы напряжены до крайности».

Конечно, это «женская логика». Однако Крупская ничего не по­няла. Она говорит о разных диктовках. И, подобно женщине с кух­ни, ищет поддержки «друзей», потрясая правами жены вождя.

Она не поняла и того, что превращает психологический, почти бытовой конфликт в политический инструмент. И если сценари­сты мыльных опер делают из фарса трагедию, то она оборачивала трагедию в банальный фарс.

Кстати, сам Ленин совершенно не разделял мнения своей суп­руги относительно ее «близких товарищей». У него была иная точ­ка зрения в оценке идейных и деловых качеств соратников.

Направив 22 декабря через Фотиеву просьбу о цианистом ка­лии и уже утвердившись в мысли уйти добровольно из жизни, 23 декабря Ленин «попросил у врачей разрешить стенографистку» и начинал диктовать первые наброски так называемого Письма к съезду.

Приглашенная для этого М.В. Володичева, записавшая этот текст, отметила в своем дневнике: «В продолжение 4 минут дикто­вал. Чувствовал себя плохо. Были врачи. Перед тем как начал дикто­вать, сказал: «Я хочу продиктовать письмо к съезду. Запишите! <...> Ленин диктовал быстро. Видимо, все было обдумано у него заранее. Чувствовалось его болезненное состояние... Говорил он глухо, не жестикулируя, как обычно. Закончил диктовку в отведенное время и немного повеселел».

Считается, что это Письмо широко известно, но посмотрим на его содержание непредвзятым взглядом и опровергнем один из ут­вердившихся стереотипов, будто бы Завещание Ленина не назвало его преемника по руководству партией.

При кажущейся незавершенности это Письмо — блестящий документ, характеризующий Ленина как дальновидного стратега, целеустремленного политика и непревзойденного психолога.

И в противовес общепринятой трактовке рассматривать его необходимо не отдельными фрагментами, а во всей совокупности логического построения соображений и выводов Ленина. Ленин совершенно определенно выразил свою волю, и Письмо в букваль­ном смысле нужно назвать его политическим Завещанием. Более того, он сделал все, чтобы оно было исполнено.

Конечно, Ленина не могло не заботить партийное разделение, размежевание на его сторонников и вечных «оппозиционеров», создававшее постоянные проблемы для осуществления реальной политики партии.

Он осознал неизбежное и должен был обеспечить решение за­дачи преемственности таким образом, чтобы с его смертью нача­тое им дело не было разрушено. В первую очередь он озабочен со­хранением созданной им партии. И его тревожила даже не про­блема единства партии, а «устойчивость» ее руководства в водоворотах политических противоречий.

С этой целью он предлагает увеличить число членов ЦК «до не­скольких десятков или даже до сотни». При этом он считает, что «в число рабочих членов ЦК должны войти преимущественно те ра­бочие, стоящие ниже того слоя, который выдвинулся у нас за пять лет в число советских служащих (курсив мой. — К. Р.), и принадле­жащие ближе к числу рабочих и крестьян, которые, однако, не по­падают в разряд прямо или косвенно эксплуататоров».

Таким шагом Ленин рассчитывает защитить партию от разла­гающего влияния интеллигентов небольшевистского закала, уже пребывающих в ЦК, и поставить заслон возможному приходу к ру­ководству — новых. Но он прекрасно понимает, что одна из опас­ностей, которая угрожает партии, — это ее раскол.

Однако Ленин не исключает вероятность раскола, но рекомен­дует его избежать. Он диктует: «основным в вопросе устойчиво­сти с этой точки зрения (соображения чисто личного свойства) яв­ляются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения меж­ду ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут, и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК от 50 до 100 человек...»

То есть Ленин указал поименно фигуры, представлявшие лиде­ров партии и от позиций которых зависело единство большевиков.

Конечно, из тактических соображений Ленин не мог назвать своего преемника однозначно. Во-первых, он передавал не монар­хическую власть, а во-вторых, у него не было гарантий, что его воля окажется выполненной.

Но он определил свой выбор и делает блестящий ход. Выражая свою волю, Ленин с его изощренным умом логика практически на­вязывает ее. Он не оставляет возможности обойти его выбор, назы­вая единственного лидера — Сталина. При этом он демонстрирует шедевр дипломатической корректности, вместившийся в рамки почти язвительных характеристик политической несостоятельно­сти других ведущих членов ЦК.

Очевидную уничижительность характеристик и возможные обвинения в переходе за грань оскорбления он тут же умышленно нейтрализует гротеском похвалы. И главная тонкость ленинской аргументации в том, что, навязывая свой вывод, он оставляет иллю­зию, — будто бы у тех, к кому обращены его заметки, есть возмож­ность выбора.

Давая характеристики Сталину и Троцкому, Ленин отмечает: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС (наркомат путей сообще­ния. — К. Р.), отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увле­чением чисто административной стороной дела».

Его логика безапелляционна. Ленин сразу, уже самим текстом на первое место ставит фигуру Сталина и указывает, что он сосре­доточил в своих руках большую власть. Что это, если не необходи­мость признания уже сложившегося первенства Сталина в партии?

В то время ни для кого не было секретом и то, что это сосредо­точение в руках Сталина власти было организовано самим Лени­ным и по его непосредственной воле. Уже само признание этого факта делает очевидной ленинскую позицию.

Но Ленин предусмотрителен, и замечание о неуверенности, су­меет ли тот «всегда осторожно пользоваться этой властью», выгля­дит лишь как намерение не захвалить. Одновременно это и призыв к остальным членам ЦК быть гарантами в том, чтобы содейство­вать безупречному использованию Сталиным врученных ему пол­номочий.