Чтение онлайн

Дело в том, что «провести» федерацию в Грузии «снизу» в «со­ветском порядке» в «несколько недель» нельзя, так как в Грузии Советы только начинают строиться. Они еще не достроены». Ле­нин согласился с этой поправкой.

Сталин не ошибся. Решить грузинский вопрос в короткий срок

было невозможно. 11 августа 1922 года Оргбюро ЦК образовало комиссию, которой поручалось подготовить к Пленуму материалы о взаимоотношениях РСФСР с национальными республиками.

Проект, представленный Сталиным, предлагал: единым Совет­ским государством станет РСФСР, а УССР, БССР и Закавказская федерация войдут в него на правах автономий. 25 сентября мате­риалы комиссии были направлены Ленину. 26 сентября он беседо­вал по этому вопросу со Сталиным, а позже принял ряд представи­телей Закавказья.

Грузия желала войти в состав Союза не в составе Закавказских республик, а на правах федерации. Урегулировать разногласия, воз­никшие между Центром и руководством Грузии, Политбюро по­ручило Серго Орджоникидзе. Однако грузинская оппозиция про­явила несогласие с позицией руководителя краевого комитета, де­монстрируя несдержанность. Ленин узнал об этом и еще в письме от 21 октября 1922 года высказал недовольство действиями сто­ронников Мдивани, допускавшими «брань против Орджоникидзе».

Проблема была непростой, и страсти накалились. Горячие «гру­зинские парни» не церемонились в выборе выражений и аргумен­тов. Во время острого спора вокруг этого вопроса в Тбилиси, на квартире Орджоникидзе, один из местных уклонистов, некий Кохабидзе, бросил своему оппоненту лживое обвинение в коррупции. Не сдержавшись, Серго нанес обидчику пощечину. Орджоникидзе можно понять: для этого кристально честного и неподкупного че­ловека такое обвинение являлось оскорблением.

Чтобы «подогреть» ситуацию, сторонники Мдивани обрати­лись с жалобой на Орджоникидзе в ЦК РКП(б). Для ее проверки 25 ноября Политбюро приняло решение направить в Грузию ко­миссию во главе с Дзержинским. Дзержинский поддержал пози­цию Орджоникидзе.

Между тем слух об этом инциденте дошел до Ленина. По воз­вращении Дзержинского 12 декабря он имел с ним продолжи­тельную беседу, и, не удовлетворенный выводами, Ленин вновь на­правил Ф.Э. Дзержинского и начальника ГПУ в Грузию для нового расследования происшествия.

Пожалуй, этот конфликт, даже помноженный на южную тем­пераментность, не стоил выеденного яйца. Но, лишенный из-за бо­лезни возможности работать, Ленин чересчур остро и близко к сердцу воспринял «грузинский вопрос». Он назвал поступок Орд­жоникидзе возмутительным, а поскольку Дзержинский и в этот раз защищал темпераментного коллегу, то Ленин к «нарушите-

лям» причислил и его, усмотрев в действиях сторонников Центра русский «великодержавный шовинизм».

Конечно, конфликт не стоил растрачиваемых на его рассмотре­ние «свеч», но оторванного от живой работы, больного Ленина он волновал. Его бодрствующий и требующий эмоциональной пищи мозг заставлял снова и снова возвращаться к этой теме.

Впрочем, еще в начале лета он жаловался в письме к Сталину: «Т. Сталин! Врачи, видимо, создают легенду, которую нельзя оста­вить без опровержения... Если я когда волнуюсь, то из-за отсутствия своевременных и компетентных разговоров. Вы поймете это и ду­рака немецкого профессора и К° отошьете. О Пленуме ЦК непре­менно приезжайте рассказать».

Теперь пустоту отсутствия «компетентных разговоров» для Ле­нина заполнил «грузинский вопрос». И в продиктованном письме к ЦК он высказал сомнения: приняты ли достаточные меры, «что­бы действительно защитить инородцев от истинно русского дер­жиморды? Я думаю, что мы этих мер не приняли, хотя должны бы­ли принять. Я думаю, что тут сыграли роковую роль торопливость и административное увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма».

Конечно, Ленин недооценивал проблему, а то, что он назвал гру­зина Орджоникидзе и поляка Дзержинского «русскими держи­мордами», было очевидным полемическим перегибом. Как и то, что среди мер, которые, по его мнению, следовало принять, Ленин указал:

«Нужно примерно наказать тов. Орджоникидзе (говорю это с тем большим сожалением потому, что лично принадлежу к числу его друзей...). Политически ответственным за всю эту поистине великорусско-националистическую кампанию следует сделать, ко­нечно, Сталина и Дзержинского...»

Но «дурак» — немецкий профессор Ферстер был прав, ограж­дая больного от возбуждающей его психику информации. Под влиянием эмоционального раздражения 16 декабря у Ленина на­чалось обострение болезни.

Отрезанный от внешнего мира, пребывающий в бездействии Ле­нин становился восприимчив к любым слухам и наветам. И общав­шиеся с ним люди порой невольно становились источником болез­ненной ленинской реакции на доходившую до него информацию.

Впрочем, уже сами участники событий понимали, что в статье «К вопросу о национальностях или об автономии» Ленин «был не прав по отношению к Сталину». В составе комиссии по проверке

материалов «грузинского дела» участвовала и секретарь Ленина М. Гляссер. В письме Бухарину от 11 января 1923 года она призна­ла, что «Ленин был болен и страшно подозрителен» и при беседе с ним изложение членами комиссии обстоятельств конфликта «бла­годаря болезни» и односторонней информации он воспринял пре­вратно.

Осознавая это, Гляссер писала: «Особенно тяжело потому, что за два с половиной года работы в Политбюро я, близко видя работу Политбюро, не только научилась глубоко ценить и уважать всех вас, в частности, Сталина (мне стыдно смотреть на него теперь), но и понимать разницу между линией Вл. Илча и Троцкого».

Все это так. Но не может не возникнуть совершенно простое объяснение предпосылок неожиданной и явно тенденциозной «критики» Лениным Сталина. Не стало ли их основанием то, что отказ Сталина в предоставлении обещанного «яда» Ленин воспри­нял как некую личную «обиду»?

Симптоматично, что Ленин не дал хода своей критической ста­тье. Взяв слово с членов комиссии «держать все в строжайшей тай­не... и ничего не говорить о его статье», он оставил ее для хранения у секретаря Л. Фотиевой. «Письма к съезду» он отдал на хранение Крупской. Вместе с тем надиктованные им в середине января 1923 года статьи «О нашей революции», «Как нам реорганизовать Раб-крин», «Лучше меньше, да лучше» были опубликованы в марте и мае.

Историографы правомерно отмечают, что в заметках о нацио­нальном вопросе Ленин по существу поддержал грузинских на­ционалистов в противовес твердым государственникам Сталину и Дзержинскому.

Конечно, это были передержки. Они объясняются даже не тем, что Ленин хуже Сталина знал существо и истоки «закавказского дела». Его ошибка в критике Сталина состояла в том, что, настаивая на федерационной форме Союза, он исходил из так и не утрачен­ной в подсознании надежды на мировую революцию.

Сталин не разделял таких настроений. Он руководствовался ис­ключительно существовавшими реальностями — и оказался прав исторически. Правда, из уважения к Ленину на следующем съезде Советов он отступит от своего решения и примет навязываемый ему уже умершим вождем федерализм

Однако Сталин был прав изначально. И мина замедленного действия, неосмотрительно заложенная Лениным, взорвется в конце столетия, вызвав разрушение государства, возведенного Ле­ниным и Сталиным. Развал СССР подтвердил историческую осмысленность позиции Сталина, и знаменательно, что Россия осталась государством лишь в рамках сохраненных сталинских автономий.

И все же венцом национальной политики Сталина стало созда­ние Союза Советских Социалистических Республик. Выступая на I съезде Советов СССР, 30 декабря 1922 года Сталин справедливо отметил: «В истории Советской власти сегодняшний день является переломным... Период борьбы с военной разрухой дал нам Крас­ную Армию — одну из основ существования Советской власти. Следующий период — период борьбы с хозяйственной разрухой — дает нам новые рамки для государственного существования — Со­юз Советских Социалистических Республик, который, без сомне­ния, продвинет вперед дело восстановления советского хозяйства».