Чтение онлайн

Но, получив эту телефонограмму, Троцкий просто отмахнулся. Он не хотел ввязываться в эту разборку и, сославшись на болезнь, отклонил просьбу Ленина.

Симптоматично, что чисто личное письмо Сталину, продикто­ванное в этот же день, носило не только гриф «строго секретно», но было и в копиях — Зиновьеву и Каменеву:

«Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но (курсив мой. — К. Р.), тем не менее, этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забы­вать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным против меня. По­этому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться, или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением, Ленин».

Это «второе письмо», отметила Володичева, Ленин «пока про­сил отложить, сказав, что сегодня у него плохо выходит. Чувствует себя нехорошо». На следующий день, перечитав текст, Ленин его «просил передать, лично из рук в руки получить ответ».

Между тем складывается впечатление, что письмо, написанное Сталину, адресовано не столько ему, сколько Зиновьеву с Камене­вым. Похоже, что Ленина взволновал не сам незначительный и уже давний бытовой конфликт Сталина с его женой, а то, что он стал известен членам Политбюро.

Похоже, что Ленин начал осознавать, что своей жалобой Зи­новьеву и Каменеву Крупская дала им в руки козырную карту, ко­торую можно использовать в политической борьбе, и это наруша­ло продуманный им расклад по организации руководства партией.

Видимо, он пришел и к мысли, что критика качеств Сталина, сделанная под влиянием жены, ставит под сомнение справедли­вость его выводов. Однако он не хочет поступиться самолюбием и признать, что, согласившись с личными эмоциональными характе­ристиками Крупской, он проявляет к Сталину необъективность.

И, как бы пытаясь убедить себя самого в правоте своих претен­зий к Сталину, в тот же день 6 марта он продиктовал письмо: «Тт. Мдивани, Махарадзе и др. Копия — тт. Троцкому и Каменеву. Ува­жаемые товарищи! Всей душой слежу за вашим делом. Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь. С уважением Ленин». Однако эта за­писка стала последней в его жизни попыткой вмешаться в политику.

«Все смешалось в доме»... Ульяновых. Рядовой конфликт жены вождя переползал на уровень государственной политики. Ленин не сказал Крупской о письме Сталину. «Но, — пишет Мария Ульяно­ва, — вернувшись домой, Н.К. по расстроенному виду В.И. поняла: что-то неладно. И попросила Володичеву не посылать письмо. Она, мол, сама переговорит со Сталиным и попросит извиниться. Так передает Н.К. теперь, но мне сдается, что она не видала этого письма и оно было послано Сталину — так хотел В.И.»

Действительно, 6-го числа письмо не попало адресатам. «Но 7-го, — записала Володичева, — я сказала, что должна исполнить распоря­жение Владимира Ильича. Она (Крупская) переговорила с Каме­невым, и письмо было передано мной лично Сталину и Каменеву, а затем и Зиновьеву, когда он вернулся из Питера».

Сталин философски воспринял этот психологический зигзаг. Позже Володичева рассказывала, что, передавая «письмо из рук в руки»: «Я просила Сталина написать письмо Владимиру Ильичу, так как тот ожидает ответа, беспокоится. Сталин прочел письмо стоя, тут же при мне, и лицо его оставалось спокойным. Помолчал, подумал и произнес медленно, отчетливо выговаривая каждое сло­во, делая паузы: «Это говорит не Кении, это говорит его болезнь».

И продолжал: «Я не медик, я — политик. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская — член партии. Но раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Круп­ской за грубость».

В этот же день, 7 марта, Сталин написал ответ. «Т. Ленину от Сталина. Только лично.

Т. Ленин! Пять недель назад я имел беседу с т. Н. Константинов­ной, которую считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: «Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, нарушаете этот режим, нельзя играть жизнью Ильича» и пр.

Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое «против» Вас, ибо ни­каких других целей, кроме Вашего быстрейшего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут, да и не мог­ло быть.

Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя «вина» и чего, собственно, от меня хотят (курсив мой — К. Р.)».

Обратим внимание, что не знавший о жалобе Крупской Каме­неву и Зиновьеву и не посвященный в обстоятельства «бури в ста­кане», разыгравшейся в квартире Ульяновых, Сталин даже не по­нял, о какой «грубости» идет речь в письме. Примечательно, что в ответе он ссылается на разговор с Крупской, состоявшийся «недель пять назад» (то есть 1—2 февраля), в то время как «претензии» Ле­нина относились к эпизоду более чем двухмесячной давности.

Действительно, он не понял, чего же хотел Ленин. На этот во­прос Сталин ответа не получил. Ленину его письмо вообще так и не показали, поскольку доведенный Крупской до нервного срыва больной стал чувствовать себя хуже.

10 марта произошел очередной приступ, приблизивший тот трагический момент, когда Сталин был обязан выполнить обеща­ние о предоставлении Ленину средства уйти из жизни. Тот момент, которого Сталин всеми силами старался избежать, та критическая ситуация, из-за которой и возникла «буря в стакане», приближались.

Крупская напомнила ему об этом через неделю. Неизбежность, которую он страстно хотел отдалить, — наступила. Примечатель­но, что в отчаянном, почти в истерическом состоянии Крупская бросается не к кому-нибудь, а снова к Сталину. Она позвонила ему, и они встретились. После этой тягостной для него беседы Сталин ясно осознал, что держать ленинскую просьбу в тайне было бы вер­хом неблагоразумия.

И 21 марта 1923 года он пишет записку. «Строго секретно. Чле­нам Пол. Бюро. В субботу 17 марта т. Ульянова (Н.К.) (Крупская. — К.Р.) сообщила мне в порядке архиархиконспиративном «просьбу Вл. Ильича Сталину» о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязан­ность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия.

В беседе со мною Н.К. говорила, между прочим, что Вл. Ильич «переживает неимоверные страдания», что «дальше жить так не­мыслимо», и упорно настаивала «не отказывать Ильичу в его просьбе».

Ввиду особой настойчивости Н.К. и ввиду того, что В. Ильич тре­бовал моего согласия (В.И. дважды вызывал к себе Н.К. во время бе­седы со мной из своего кабинета и с волнением требовал «согласия Сталина», ввиду чего мы вынуждены были оба раза прерывать бе­седу), я не счел возможным ответить отказом, заявив: «прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без коле­баний исполню его требование». В. Ильич действительно успокоился.

Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сих выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем довожу до сведения членов П. Бюро ЦК. 21 марта 1923 г. И. Сталин».