Чтение онлайн

Дружный отпор поползновениям оппозиции со стороны чле­нов партии, занявших сторону Сталина, имел неоспоримый итог. Дискуссия завершилась в январе 1924 года убедительной под­держкой линии ЦК. 98,7% членов партии высказались в пользу ру­ководства, и XIII партконференция констатировала, что у Троцкого оказалось лишь 1,3% сторонников. Сталин выступил на конферен­ции с докладом «Об очередных задачах партийного строительства».

Троцкий на конференцию не явился. В этот критический для его сторонников момент «вечно воспаленный Лев» оппозиции, по­верженный в битве с партийными «гладиаторами», отправился за­лизывать раны... в Сухуми. Утверждалось, что там он проходил курс лечения после простуды. Видимо, для любителя «свежего воздуха, окисляющего кровь», «открытые окна» дискуссии обернулись по­литическим сквозняком.

Сталин не имел иллюзий относительно окончательного разгро­ма своего противника и признал, что в полемике многие участники солидаризировались с Троцким. С присущей ему образностью он указал, что ряд парторганизаций, одобрив действия Политбюро, оставил «некий хвостик, скажем, такой: да, все у вас хорошо, но не обижайте Троцкого».

Эту деталь Сталин прокомментировал фольклорной шуткой: «Я не поднимаю здесь вопроса о том, кто кого обижает. Я думаю, что если хорошенько разобраться, то может оказаться, что извест­ное изречение о Тит Титыче довольно близко подходит к Троцко­му: «Кто тебя, Тит Титыч, обидит? Ты сам всякого обидишь».

По воспоминаниям одного из участников конференции, Ста­лин «говорил спокойно, аргументировано... не заострял вопроса, избегал резкостей, применяя мягкие выражения». Однако, про­явив сдержанность в оценке действий оппозиции и проанализиро­вав «шесть ошибок Троцкого», он был категоричен в выводе: «тер­петь группировок и фракций мы не можем, партия должна быть единой, монолитной».

Он не намеревался умалять успеха своих сторонников. Наобо­рот, закрепил его. Полным потрясением для оппозиции явилось то, что неожиданно он огласил содержание одного из пунктов до этого секретной резолюции X съезда «О единстве партии». В соот­ветствии с ним ЦК имел право применять в случае нарушения дис­циплины или «допущения фракционности все меры партийных взысканий, вплоть до исключения из партии...».

Троцкисты восприняли этот шаг болезненно. И. Радек обвинил Сталина в нарушении партийной «тайны», начав доказывать, что «только съезд партии может решать, что документ, объявленный съездом партии тайным, становится для партии явным».

Не потеряв выдержки, в заключительном слове Сталин уже бо­лее остро поставил вопросы разногласий с оппозицией. Сталин не был оратором с «зычным голосом», но он являлся блестящим поле­мистом. Он атаковал своих противников. Отбросив недоговорен­ности и условности, он указал на демагогическую сторону действий оппозиции, делавшей громогласные заявления о «кризисе в пар­тии», но ничего не предпринявшей для его предотвращения и пре­одоления.

Его аргументы были убедительны. Говоря о социальных волне­ниях, обусловленных хозяйственным кризисом, он вопрошал: «Где была тогда оппозиция?

Если не ошибаюсь, Преображенский был тогда в Крыму, Са­пронов — в Кисловодске, Троцкий заканчивал в Кисловодске свои статьи об искусстве и собирался в Москву. Еще до их приезда ЦК поставил этот вопрос у себя на заседании.

Они, придя на готовое, ни единым словом не вмешались, ни единого слова не выставили против плана ЦК... Я утверждаю, что ни на Пленуме в сентябре, ни на совещании секретарей нынешние члены оппозиции не дали ни единого слова намека о «жестоком хозяйственном кризисе» или о «кризисе в партии» и о «демократии».

Обратив внимание на тактику фрондеров, свидетельствующую о неискренности, и продемонстрировав демагогичность оппози­ции, Сталин завершил выступление резким выводом:

«Оппозиция выражает настроения и устремления непролетар­ских элементов в партии и за пределами партии. Оппозиция, сама того не сознавая, развязывает мелкобуржуазную стихию. Фракци­онная работа оппозиции — вода на мельницу врагов нашей пар­тии, на мельницу тех, которые хотят ослабить, свергнуть диктатуру пролетариата».

Логическим следствием этого вывода стало решение конферен­ции «об организации массового приема в партию рабочих от стан­ка». Этот массовый прием, получивший позже название «ленин­ский призыв», был осуществлен еще до смерти Ленина. И, похоже, этот шаг стал своеобразным ответом на беспрецедентный коллек­тивный прием в РКП(б) еврейской ЕКП, о котором говорилось выше.

Затеяв дискуссию о «демократии», Троцкий совершил боль­шую стратегическую ошибку. Своим плохо обдуманным выступле­нием, рассчитанным на популизм, он невольно укрепил политиче­ские позиции сторонников Сталина. Сплачивая ряды большеви­ков, демонстрируя единство, Сталин разрушал и опасения Ленина о развале партии вследствие раскола.

Конечно, в состоянии болезни Ленин переоценил возможности Троцкого. И хотя выступая как носитель общего мнения, Сталин оставил возможность для компромисса с Троцким, власть проде­монстрировала свою реальную силу. Приняв курс Сталина, партия прошла важную веху своей истории.

Незадолго до начала конференции состояние Ленина улучши­лось, и окружавшие его близкие почувствовали облегчение. Аккре­дитованная на конференции от газеты «Правда» его сестра Мария Ульянова сообщила, что он знакомился с содержанием материа­лов. Крупская позже вспоминала, что «суббота и воскресенье ушли на чтение резолюций. Слушал Владимир Ильич очень вниматель­но, задавая иногда вопросы».

Правда, Крупская утверждала, будто бы «чувствовалось, что со­держание материалов очень его огорчило» и что «он перестал сме­яться, шутить, погрузился в какие-то думы», но сам Ленин уже не мог выразить своего мнения. 21 января на квартире у Сталина был Микоян, когда ворвавшийся Бухарин сообщил, что позвонила М.И. Ульянова и сообщила: «Только что в 6 часов 50 минут скончал­ся Ленин».

Все сразу стало иным. Сообщение из Подмосковья сразу ото­двинуло на задний план и партийные разногласия, и бесконечные дискуссии, и насущные заботы многомиллионной страны, так и не оправившейся ни от тектонических потрясений революции, ни от катаклизмов мировой и Гражданской войн.

В половине десятого вечера Сталин вместе с членами Политбю­ро на аэросанях выехал в Горки. Среди прибывших сюда руководи­телей партии Сталин шел первым. Он шел «грузно, тяжело, реши­тельно, — вспоминал В.Д. Бонч-Бруевич, — держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки. Лицо его было бледно, сурово, сосредоточенно. Порывисто, страстно... подошел Сталин к изголо­вью. «Прощай, Владимир Ильич... Прощай!» Он приподнял руками голову Ленина, «почти прижал к своей груди... и крепко поцеловал его в щеки и лоб... Махнул рукой и отошел резко, словно отрубил прошлое от настоящего».

Недобрая весть, как темная туча, затуманившая горизонты бу­дущего, накрыла страну. Утром 23 января члены ЦК и Правитель­ства перенесли гроб на руках к железнодорожной станции. Царил лютый мороз, но траурную процессию встречали на каждом полу­станке; вдоль путей стояли тысячи людей. Это был поистине всена­родный траур.

Смерть Ленина не только разграничила прошлое от настояще­го — она во весь рост поставила вопрос о преемничестве в руково­дстве партии и страны. Нельзя утверждать, что эта смерть явилась неожиданностью, особенно для тех людей, которые были посвяще­ны в действительную информацию о состоянии его здоровья.

И для историков до сих пор остается загадкой поведение неко­торых персоналий того времени. В частности, это касается Троцко­го. За три дня до рокового исхода он выехал из Москвы. Обращает на себя внимание то, что в последние сутки накануне «отбытия» его дважды посетил один из лечащих Ленина врачей — Ф.А. Гетье, являвшийся и личным врачом семьи Троцкого. О чем они говори­ли, неизвестно.

Троцкий в своей автобиографии «туманно объясняет мотивы своего отсутствия» в Москве в момент кончины Ленина. В дни по­хорон он находился в Сухуми, куда выехал накануне, 18 января, якобы «для лечения своей экземы».