Чтение онлайн

В период съезда они в основном были заняты тем, чтобы от­мыться от нелицеприятных ленинских характеристик и попы­таться сохранить собственное лицо. Троцкий отказался признать обвинения Ленина в свой адрес, и, хотя он выступал предельно ос­торожно, на съезде его атаковали последовательно 15 ораторов, не жалевших слов и определений. В его защиту стала только Крупская. Видимо, на правах «супруги вождя» она не находила необходимым считаться с «волей» Ленина.

Сталин не стал заигрывать с Троцким. В заключительном слове, остановившись подробно на дискуссии с троцкистами и указав на ряд принципиальных разногласий в позициях Троцкого и ЦК, он обвинил оппозицию в «мелкобуржуазном уклоне». Правда, пока­зав истинное лицо своих противников, Сталин не стал на съезде обострять ситуацию и доводить дело до непримиримой конфрон­тации.

Чем руководствовался Сталин? Он объяснил это в письме Демь­яну Бедному. В июле 1924 года он писал ему: «Я думаю, что после того как разбили вдребезги лидеров оппозиции, мы, т.е. партия, обязаны смягчить тон в отношении рядовых и средних оппозицио­неров для того, чтобы облегчить им отход от лидеров оппозиции. Оставить генералов без армии — вот в чем музыка... Так и только так можно разрушить оппозицию, после того как лидеры осрамле­ны на весь свет».

Расчет Сталина оказался правильным. Утеряв позиции, на ка­кой-то период «генералы» умерили свой пыл. Позиции самого Ста­лина не поколебались. Рассмотрев «Письмо к съезду», после неза­висимого обсуждения на заседаниях все делегации «без исключе­ния высказались за обязательное оставление Сталина на посту Генсекретаря», передав Президиуму свои резолюции.

Казалось, Сталин мог быть удовлетворен. Большинство поддер­жало его. Однако на состоявшемся после съезда организационном Пленуме ЦК он придал вопросу неожиданный для всех оборот.

Поднявшись на трибуну, он сделал заявление: «Я думаю, что до последнего времени были условия, ставившие партию в необходи­мость иметь меня на этом посту как человека более или менее кру­того, представлявшего известное противодействие оппозиции. Сейчас оппозиция не только разбита, но и исключена из партии. А между тем у нас есть указание Ленина, которое, по-моему, нуж­но провести в жизнь. Поэтому прошу Пленум освободить меня с поста Генерального секретаря, уверяю вас, товарищи, что партия от этого только выиграет».

В период разгула борьбы с так называемым культом личности то, что на протяжении своей деятельности Сталин пять раз пода­вал заявления об отставке, тщательно скрывалось не только от обы­вателя. Об этом не знали даже историки.

В этом нет ничего удивительного. У партийных посредственно­стей и конъюнктурных сочинителей истории не хватало вообра­жения, чтобы объяснить эти факты, очевидно, не вписывающиеся в гротескный портрет властолюбивого «тирана». Позже, когда эти сведения все же просочились в печать и стали достоянием общест­венности, их начали объяснять коварством Сталина и хитрым рас­четом в борьбе «за власть».

И мало кто задумывался о рискованности таких просьб. Даже при признании безусловного его дара в знании большой политиче­ской сцены, он не мог быть гарантирован от возможности непред­сказуемого поведения других действующих лиц. В каждом из этих случаев его просьба могла быть удовлетворена.

Конечно, Сталину нельзя отказать в умении безошибочно улав­ливать психологический настрой и особенности ситуации. Но «слово не воробей...», и произнесенное не келейно, а в компетент­ной аудитории, оно могло перевесить чашу весов не в его пользу.

Он не мог не учитывать этого. Однако предложение Ленина о его перемещении с должности Генсека не могло не задеть самолю­бия Сталина. И он сделал осознанный шаг, свидетельствовавший о его обладании чувством политической чести.

Впрочем, сделав заявление, Сталин абсолютно ничем не риско­вал. Ибо дело заключалось не в должности, а в самом Сталине. И в действительности никто из его коллег по Политбюро и ЦК откры­то не посягал на занимаемый им пост. Сам по себе пост Генераль­ного секретаря никогда не признавался в их глазах «властью». И это было действительно так.

Ни Маркс, ни Ленин, ни Сталин не были лидерами по партий­ным должностям. Это позже, после смерти Сталина, пост Первого секретаря стал считаться символом власти. Но если усматривать гипотетически в его действиях расчет, то он заключался в том, что Сталин осмысленно решил расставить точки над не оставляя недомолвок и кривотолков по отношению к дальнейшей своей ро­ли в партии. Это был честный и открытый ход, и он требовал опре­деленности в признании его авторитета как вождя партии.

Но вождь не должность, а объединяющий личностный потен­циал. И представляя в партии голос здравого смысла и умеренно­сти, деловитости и подчеркнутой необходимости единства в про­тивовес необузданным устремлениям левых и правых экстреми­стов, он уже являлся вождем.

Конечно, пост Генерального секретаря давал ему определенные преимущества с точки зрения обеспечения поддержки партийно­го аппарата, но одновременно он налагал и груз рутинной неблаго­дарной работы. Но именно этим другие «кандидаты в вожди» за­ниматься не умели и не хотели. Как раз это отвращало Троцкого от предлагаемых должностей, в том числе и Председателя Совнарко­ма К тому же этот пост, тоже требовавший напряженной работы, не давал автоматически звания вождя.

Говоря короче, то, что Сталин впоследствии добился положе­ния, при котором его авторитет стал непререкаем, являлось след­ствием широты его ума, исключительной работоспособности, тяги к труду.

Пленум отверг его просьбу об отставке, и спустя три года, рас­сказывая об этом событии, Сталин имел полное право утверждать: «Съезд обсуждал этот вопрос. Каждая делегация обсуждала этот вопрос, и все делегации единогласно, в том числе и Троцкий, Каме­нев, Зиновьев, обязали Сталина остаться на своем посту. Что же я мог сделать?

Это не в моем характере, ни с каких постов я никогда не убегал и не имею права убегать, ибо это было бы дезертирством. Человек я... подневольный, и когда партия обязывает, я должен подчинить­ся. Через год после этого я снова подал заявление в пленум об осво­бождении, но меня вновь обязали остаться. Что же я мог еще сде­лать?»

Это признание сделано им уже после окончательного разгрома оппозиции. Но летом 1924 года все еще было впереди. Круг про­блем, которыми занимается он в это время, широк и многообра­зен. В июне он пишет статью «Еще раз к национальному вопросу»; проводит несколько совещаний с учеными о возможности сохра­нения тела Ленина; выступает по проблемам состояния Красной Армии, внутренней торговли и потребительской кооперации.

Он обращает внимание и на политико-воспитательную работу. Выступая 4 августа на Оргбюро, он говорит о развитии пионерско­го движения. Там же он произнес речь «О комсомольском активе в деревне» и сделал доклад «О воспитании ленинского призыва».

Конечно, Сталин понимал важность воспитания молодого по­коления. Но он не разделял популистских постулатов и, полемизи­руя с заявлением Троцкого о молодежи как о барометре партии, трезво подчеркивает: «Барометр нужно искать не в рядах учащей­ся молодежи, а в рядах пролетариата... 200 тысяч новых членов пар­тии — вот барометр».