Чтение онлайн

Получив телеграмму от Сталина о смерти вождя, Троцкий от­ветил, что не успеет на похороны, и исследователей удивляет, что председатель военного ведомства не воспользовался ни самолетом, ни специальным курьерским поездом, чтобы почтить память гла­вы государства и партии.

На смерть Ленина он откликнулся отсылкой по телеграфу двух­страничной статьи «Об умершем». Но позже, уже за границей, свои ощущения в эти дни он «красиво» описал в собственной био­графии: «Вместе с дыханием моря я всем существом своим ассими­лировал уверенность в своей исторической правоте».

Странно выглядит и поступок одного из военных — Тухачев­ского. Он, наоборот, в момент смерти Ленина находился в Москве, но почти демонстративно уехал в Смоленск, не оставшись на похо­роны. Симптоматично, что вскоре, 16 февраля, в белоэмигрант­ской газете «Руль» появилась заметка, озаглавленная «Тухачевский и Советская власть». В ней отмечалось: «Выступление Троцкого против «тройки» заставило ее насторожиться против тех военных начальников, которые особенно близки к Председателю Реввоен­совета. Среди них видное место занимает Тухачевский, командую­щий Западным фронтом».

Впрочем, военные и не скрывали своих симпатий. О демонстра­тивной поддержке Троцкого начальником Политуправления РККА Антоновым-Овсеенко еще в декабре 1923 года уже упоми­налось. Но, видимо, что-то не сложилось в планах оппозиции.

Невозвращенец Беседовский позже писал, что в начале 1924 го­да «Москва переживала критические минуты. В течение двух не­дель мы все ждали переворота. Троцкий мог, как Пилсудский, бук­вально в несколько минут овладеть властью... Но Троцкий смалоду­шествовал. Сталин тем временем вызвал из Харькова Фрунзе, быстро все переделавшего, заменившего командный состав свои­ми людьми с Украины. Через короткое время опасность переворо­та была устранена, а струсивший Троцкий безнадежно скомпро­метирован».

Но существует и другое мнение: Троцкий просто переоценил свои силы и собственную значимость. Конечно, авторитет Ленина невольно довлел над ним, и, пожалуй, впервые за последнее время он свободно впитывал не одно «дыхание моря».

Он уже предвкушал свое историческое восхождение и предчув­ствовал, что, как славянские племена на заре своего существования призвали мудрых варягов, так и растерянная партия положит к его ногам символы власти. Поэтому он и не спешил в Москву. Он ожи­дал ключи от власти.

Даже сторонники «воспаленного Льва» удивлялись этой пас­сивности и бесплодному ожиданию. «Неужели Троцкий верит, что его с почестями доставят обратно, чтобы усадить в ленинское крес­ло?» — спрашивали себя его приверженцы.

Троцкий снова ошибся. «Высокомерный, самонадеянный ку­десник фразы... он упивался собственным красноречием», но в его суждениях сквозила тенденция «блистательно ошибаться», а рос­кошь постоянных ошибок в политике непозволительна. Уверен­ность Троцкого не оправдалась — на «царствие» в партии его не призвали.

Более того, даже Председателем Совета народных комиссаров назначили Рыкова, ставшего лишь с апреля 1922 года членом По­литбюро и никоим образом не посягавшего на способность заме­нить Ленина. О том, что Рыков будет заниматься хозяйственными задачами, свидетельствовал уже его недавний доклад на парткон­ференции «Основные задачи экономической политики».

Впрочем, на роль «премьер-министра» Троцкий и не претендо­вал, а иных существенных перемещений в руководстве не про­изошло.

Жаждал ли власти Сталин? Было бы неверным утверждать ка­тегорически, что он не хотел реальной власти. Так же, как и все его коллеги, он был политиком, и не желай они ее, «не жили бы они та­кой жизнью: в этом суть политики, и не только революционной по­литики».

«Однако, — пишет Чарльз П. Сноу, — Сталина или других не понять, если думать, будто они стремились к власти ради нее са­мой. Такие политики бывали, но их судьба не представляет интере­са, да и достигают они не многого. Политики подлинные жаждут власти и стремятся употребить ее на то или иное свершение... Ста­лин, совершенно очевидно, верил: обладая властью, он в силах спа­сти страну и спасти революцию».

С этой точкой зрения нельзя не согласиться. И если внешне борьба в руководстве партии носила личностный характер, по­скольку протекала в определенном кругу, это не означает, что она имела своей целью лишь захват должностей. Представлять ее та­ким образом — значит искажать ее смысл.

Смысл того дела, которое требовало продолжения, Сталин сформулировал в выступлении на заседании съезда Советов СССР 26 января 1924 года. Оно прозвучало неожиданно необычно. Ста­лин изобразил ситуацию почти эпически: «Громадным утесом сто­ит наша страна, окруженная океаном буржуазных государств. Вол­ны за волнами катятся на нее, грозя затопить и размыть. А утес все держится непоколебимо».

Такой торжественный слог был не случаен: речь Генерального секретаря прозвучала как своеобразная клятва, данная им от име­ни партии верности идейно-политическим принципам лениниз­ма. «Мы, коммунисты, — начал свою речь Сталин, — люди особого склада Мы скроены из особого материала... Не всякому дано выдер­жать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии».

Построив свое выступление в форме рефрена, начинавшегося словами: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам...», он называл характеризующие и, по его мнению, созвучные мнению присутст­вующих принципы принадлежности к партии и ее задачи.

Среди них были: хранение «в чистоте великого» звания члена партии, единство партии, диктатура пролетариата, союз рабочего класса и крестьян, союз трудящихся и национальностей страны, укрепление Вооруженных сил, укрепление и расширение Комму­нистического интернационала.

Каждый отдельный тезис оканчивался словами: «Клянемся те­бе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним твою заповедь!» Не­обычность формы выступления усиливала торжественность и весо­мость провозглашенных семи принципов. Все внушало веру в не­зыблемость продолжения дела Ленина.

Съезд принял предложение Сталина о переименовании Петро­града в Ленинград и о сооружении на Красной площади Мавзолея для сохранения забальзамированных останков Ленина в знак глу­бокого уважения, признательности народа и для памяти потомков.

«Вы, — завершил Сталин свою речь, — видели за эти дни палом­ничество к гробу товарища Ленина десятков и сотен тысяч трудя­щихся. Через некоторое время вы увидите паломничество предста­вителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина. ...Ле­нин был вождем не только русского пролетариата, не только европейских рабочих, не только колониального Востока, но и всего трудящегося мира».

Эта речь, получившая название «Клятва», по существу отражала кредо партии и самого Сталина. Она стала программой, которую партия и он как один из руководителей собирались осуществлять в дальнейшем. И в эти дни мир с настороженностью приглядывался к событиям в России.