Чтение онлайн

Пока специалисты сыска изучали в служебных кабинетах ар­хивные папки и обменивались имевшейся в их распоряжении ин­формацией, товарищи старались облегчить пребывание Иосифа Джугашвили в тюрьме. «Мы старались сделать все, — свидетельст­вует Елизавета Есаян, — чтобы т. Сталина перевели в тюремную больницу, где он был бы в сравнительно лучших условиях, чем в об­щей камере тюрьмы». С этой целью был сфабриковаван подлож­ный анализ о болезни узника туберкулезом. И в мае 1910 года «бла­годаря этому диагнозу», пишет ЕА. Есаян, его «удалось перевести в тюремную больницу».

Через три месяца после начала следствия, 25 июля, ротмистр Гелимбатовский, сменивший на посту начальника бакинского Гу­бернского жандармского управления Ф.В. Зайцева, подписал по­становление о завершении расследования. Он предложил перепис­ку в отношении С.Л. Петровской: ввиду отсутствия данных, указы­вающих на ее причастность к какому-либо из «противоправи­тельственных сообществ, прекратить без всяких для нее последст­вий».

Иной под пером начальника ГЖУ была представлена оценка деятельности Иосифа Джугашвили. Ротмистр писал, что «ввиду упорного его участия, несмотря на все административного харак­тера взыскания, в деятельности революционных партий, в коих он занимал всегда весьма видное положение, и ввиду двукратного его побега из мест административной высылки... я полагал бы принять высшую меру взыскания — высылку в самые отдаленные места Сибири на пять лет».

О завершении переписки Иосиф Джугашвили узнал в тюрем­ной больнице. 29 июня он обратился с прошением на имя градона­чальника. Ссылаясь в нем на диагноз, «констатированный врачом Нестеровым и врачом Совета съезда одновременно», установив­ший туберкулез легких, узник просил о назначении врачебной ко­миссии. Конечно, он не был наивным идеалистом. Он имел доста­точный жизненный опыт и не мог пренебречь возможностью до­биться смягчения наказания. Указав, что при аресте у него «ничего предосудительного не найдено», он ходатайствовал о применении возможно меньшей меры пресечения, «по возможности ускорив ход дела».

Нет, он не рассчитывал на снисхождение властей. И, по-види­мому, его обращение к градоначальнику имело более житейскую цель. «Одновременно с этим, — писал он, — прошу Ваше превосхо­дительство разрешить мне вступить в законный брак с проживав­шей в Баку Стефанией Леандровной Петровской».

Со Стефанией он встретился на следующий день и после разго­вора с ней 30 июня направил бакинскому градоначальнику новое прошение. «От моей жены (речь идет о СА Петровской), — писал И. Джугашвили, — бывшей на днях в жандармском управлении, я узнал, что г. начальник жандармского управления, препровождая мое дело в канцелярию Вашего превосходительства, вместе с тем считает от себя необходимым высылку меня в Якутскую область. Не понимая такой суровой меры по отношению ко мне и полагая, что недостаточная осведомленность в истории моего дела могла поро­дить нежелательные недоразумения, считаю нелишним заявить Ва­шему превосходительству следующее».

Излагая далее известные факты, узник действительно пытался как-то повлиять на изменение меры наказания, предлагаемой по отношению к нему начальником ГЖу. Перечислив даты своих ссылок и сославшись на амнистию 1905 года, он указывал на то, что не скрывал от жандармских следователей фактов своих побегов, но снова подчеркивал, что при арестах никогда «ничего предосуди­тельного у меня не было найдено, а других улик, кроме прожива­ния по чужому виду, не имелось».

В его прошениях нет заискивания и перечисления излишних подробностей, и некоторые исследователи усмотрели в них чуть ли не «беспомощность». Больше того: автору прошений даже предъ­являют «обвинения» в нарушении «революционной этики». По-видимому, предполагается, что «настоящий» революционер либо должен идти на заклание подобно жертвенному агнцу, либо ме­тать, как молнии, в своих врагов обличительные слова.

Такие морализаторские оценки поспешны и поверхностны. То, что красиво для воспитательных романов, непригодно для реаль­ной жизни. Умелый конспиратор, он не совершал легкомысленных ошибок. И, действительно, следователям охранки, кроме донесе­ний своих сексотов и собственных умозаключений, для подтвер­ждения обвинений, обличающих его в противоправной деятельно­сти, нечего было ему предъявить.

Реальными уликами, кроме двух побегов из ссылки по делу восьмилетней давности, для передачи его дела в суд следствие не располагало. Именно поэтому в очередной раз его судьба решалась заочно. Особым совещанием. Без суда и права на защиту. И его «прошение» было естественной формой самозащиты. Пожалуй, единственной, которую он мог себе позволить в сложившихся об­стоятельствах.

«Делая настоящее заявление... — заключал И. Джугашвили, — прошу принять его при обсуждении моего дела». Возможно, градо­начальник принял бы к сведению его логику. Но автор обращения не мог знать, что в этот период градоначальник Баку был в отпуске и его обязанности исполнял начальник охранки Мартынов. И ко­му-кому, а Мартынову было достаточно известно, какой деятель­ностью занимался в Баку руководитель социал-демократов.

Конечно, по существу, признавший свое профессиональное банкротство и вынужденный санкционировать арест Иосифа Джугашвили из-за невозможности продолжения слежки, рот­мистр не отреагировал на прошение о смягчении меры наказания. Он игнорировал даже достойную гуманной реакции просьбу о на­значении комиссии для медицинского освидетельствования за­ключенного.

Отсылая 29 июля материалы переписки исполняющему обя­занности наместника на Кавказе, Мартынов полностью поддержал предложение начальника ГЖУ — «высылка в самые отдаленные места Сибири. На пять лет». Проигравший в своеобразной дуэли подполья и сыска начальник охранки стремился взять реванш, но и он не мог предложить более жесткую меру наказания. Этого не предусматривал закон! Время скороспешных расстрелов 1905 года прошло...

Для наказания бежавшего из ссылки революционера даже не требовалось решения петербургских властей. Все решилось на Кав­казе. Дело «По ходатайству бакинского градоначальника о высыл­ке под надзор полиции Ивана Сверчкова и Иосифа Джугашвили» было заведено в Особом отделе канцелярии наместника, управляе­мой Г. Львовичем, 3 августа. Затем материалы перешли в Судебный отдел той же канцелярии к Николаю Веберу.

Заседание Особого совещания, рассмотревшее «Представление и.д. (исполняющего дела. — К.Р.) бакинского градоначальника от 29 июля 1910 г. за № 3890 об административной высылке в отда­ленные места Сибири сроком на пять лет содержащегося в Бакин­ской тюрьме крестьянина селения Диди Лило Тифлисской губер­нии и уезда Иосифа Виссарионова Джугашвили как лица, вредного для общественного спокойствия», состоялось 12 августа.

Председательствовал помощник наместника по гражданской части Его Императорского Высочества. В заседании участвовали: член Совета наместника Гаккель, тифлисский губернатор Ярмолович-Лозин-Лозинский, представитель прокурорского надзора Тифлисской судебной палаты Скульский, заведующий Особым от­делом по полицейской части Львович и старший помощник дело­производителя Леонович.

Резолюция Особого совещания при наместнике предложила «сообщить бакинскому градоначальнику о необходимости отправ­ления Джугашвили в место его прежней высылки для отбытия ос­тающегося срока гласного надзора и вместе с тем ввиду проявлен­ной Джугашвили за время нелегального проживания в г. Баку вред­ной деятельности воспретить ему жительство в пределах Кавказ­ского края сроком на 5 лет».

Пожалуй, это решение было почти соломоновым. Участники заседания не поддержали экстремистское предложение об увели­чении срока ссылки И. Джугашвили, но ему запрещалось возвра­щение на Кавказ. На пять лет он отлучался от родины. «Все смеша­лось» в Российской империи — Кавказ перестал быть краем ссыл­ки, куда цари отправляли опальных поэтов...

Его дальнейшая судьба была определена. И вскоре Особый от­дел канцелярии наместника направил на имя исполнявшего обя­занности бакинского градоначальника сообщение, в котором ука­зывалось «на необходимость отправления Джугашвили в место его прежней высылки для отбытия остающегося срока гласного надзо­ра полиции. Помимо того, ввиду проявленной Джугашвили за вре­мя нелегального проживания в г. Баку вредной деятельности, гене­рал от инфантерии Шатилов признал соответственным воспре­тить (ему) жительство в пределах Кавказского края сроком на пять лет».