Чтение онлайн

Когда наконец оторвались друг от друга — тяжело дыша, лбы соприкасаясь, — она посмотрела на меня снизу вверх, глаза блестели.

— Запри дверь. Это платье сводит меня с ума.

— На то и был расчёт, — прошептала она с лукавой улыбкой, — но у меня есть небольшое условие.

Я вопросительно поднял бровь, а она прижалась ко мне сильнее, обхватив руками за шею.

— Избавь меня от фамилии Ковалева.

Улыбаюсь, а в груди всё распирает от тепла — такого острого, что аж дыхание перехватывает. Три месяца пустоты, боли и упрямства — и вот она говорит это. Просто, по-своему, с юмором, но так серьёзно, что сомнений не остаётся.

— С удовольствием, — отвечаю хрипло, целуя её в висок. — Орлова. Алина Орлова. Звучит?

— Очень.

Два года спустя...

Я стою в саду дома Ракитиных, держа в руках бокал с безалкогольным пивом — Анна настояла, чтобы никто из нас не напивался, пока "маленький царь Тимур правит балом". Двор украшен шариками, гирляндами и огромным надувным замком, где двухлетний именинник с восторгом носится с другими детьми. Кирилл рядом, жарил мясо на гриле, переворачивая стейки с видом человека, который правит миром. Кто бы подумал, что этот бывший "враг номер один" станет... другом? Странно, как жизнь закручивает. Мы с ним правда сдружились — через бизнес, общих знакомых и, наверное, через наших женщин.

Алина обожает Анну, они стали близкими подругами, почти сестрами. Не знаю, что их так сблизило — может, общие секреты или просто химия, — но когда я мельком слышу их разговоры о нас с Кириллом, они всегда хихикают. Анна вечно твердит, что мы с ним похожи, но когда спрашиваю чем, отмахивается: "Сами догадаетесь". Алина только кивает и загадочно улыбается. Ладно, черт с ними.

Алина стоит у стола с закусками, запихивая в рот оливку за оливкой, потом тянется за пирожным, потом за чипсами — все подряд, без разбора. На девятом месяце она сильно поправилась, и это ее доводит до слез: "Макс, я как слон, ты меня бросишь, потому что я толстая!" — рыдает она ночами, а я обнимаю и шепчу, что она прекрасна. И это правда. Для меня она сейчас — воплощение жизни, тепла, всего, что я люблю. Круглые щечки, мягкий животик с нашей малышкой внутри... Я счастлив.

— Эй, Орлов, не спи! — кричит Кирилл, размахивая лопаткой. — Твой стейк готов.

— Спасибо — отвечаю. — Не сжег, как свои старые делишки?

Анна фыркает.

— Ой, Орлов, не завидуй. Кирилл теперь мастер-гриль, а не мастер-хаос. Алина, солнышко, попробуй салат — он без майонеза, для тебя специально.

Алина глотает и машет рукой:

— Ой, Ань, спасибо! Но я сейчас ем за троих — за себя, за малышку и за Макса, потому что он вечно забывает поесть на работе.

Кирилл хохочет:

— Слышь, Макс, твоя жена тебя кормит? Повезло! Моя вот меня на диету сажает, говорит я превращаюсь в пузатого медведя.

— А ты послушай, — подмигивает Алина, жуя чипсы. — Иначе Анна тебя в спортзал запихнет, как меня на йогу для беременных. "Дыши, Алин, дыши!" А я там только и думаю: "Где мой торт?"

И вдруг Анна замирает, смотрит на Алину пристально. Потом спокойно, но твердо говорит:

— Орлов, иди-ка машину заводи.

Я моргнул.

— Зачем?

Но она уже обращается не ко мне:

— Сумка в роддом в машине?

Алина испуганно кивает, прижимая руку к животу.

— Началось, — выдыхает Ракитин и опрокидывает рюмку, только ему сегодня позволен алкоголь, что бы как он сказал, не умереть от переизбытка милости. — Вот умора-то будет, если родишь сегодня! Дни рождения детей в один день справлять будем. Тимур и... как вы там ее назовете?

Меня затрясло от осознания — как током ударило. Роды? Сейчас? Здесь? Сердце заколотилось, руки похолодели.

— Макс! — машет перед лицом Анна, я даже не заметил, как она подошла. — Рожать здесь будем или ты в больницу отвезешь жену? Воды уже отошли.

Я сорвался с места к машине и тут услышал Алину.

— Меня только не забудь, а то как в тех видео — прыгнешь и уедешь!

— Не смешно! — фыркнул я, но когда сел в машину нажал на газ и тронулся, ругая себя: "Идиот!". Посмотрел в зеркало — а там Ракитины хохочут, ведя Алину под руки аккуратно, как королеву.

— Я тебя ненавижу, Орлов! — кричит Алина, лицо красное, волосы прилипли ко лбу, рука сжимает мою так, что, кажется, кости хрустнут. Схватка только отпустила, и врач тихо говорит: «Отдыхайте, Алина Викторовна, следующая скоро».

Я наклоняюсь ближе, вытираю ей лоб влажной салфеткой и шепчу, почти касаясь губами её уха:

— А я тебя люблю. Очень. Больше жизни.

Она тяжело дышит, смотрит на меня сквозь слёзы и боль, и вдруг выдаёт:

— Вот рожу — и больше никогда, слышишь? Никогда!

Я киваю, сдерживая улыбку, потому что знаю: сейчас ей не до шуток. Целую её ладонь, шепчу «ты справишься», «ты самая сильная», «мы вместе».

А потом — крик. Наш. Первый крик нашей Настеньки. Маленькая, красная, вся в складочках, с мокрыми тёмными волосиками. Её кладут Алине на грудь, и моя жена, уставшая, мокрая от пота и слёз, смотрит на неё и шепчет, едва слышно:

— Никогда больше.

Я смеюсь тихо, нежно, почти про себя. Целую её в макушку — волосы влажные, запутанные, но такие родные. Потом осторожно прикасаюсь губами к крошечному кулачку дочери. Настенька чмокает губами, словно пробует на вкус этот новый мир, и вдруг всё вокруг перестаёт существовать. Мир сужается до этой комнаты, до нас троих. До её тяжёлого дыхания, моего сбивчивого пульса и этого невероятного, хрупкого счастья в моих руках.

И я ей верю. Честно, безоговорочно верю — до тех пор, пока через четыре года на свет не появляется Катюшка.

Та же палата. Тот же ослепительно-белый свет. Те же измученные, но сияющие глаза Алины. И те же слова, произнесённые дрожащим голосом:

— Никогда в жизни я больше не буду рожать.

Я молча обнимаю её крепче. Пальцы путаются в её волосах, рука прижимает к себе так, будто могу забрать всю её боль. Смотрю на Катюшку — ещё один комочек счастья, ещё одна звезда в нашей вселенной — и понимаю: это снова не конец.

А потом — Вероника. Третий раз. Третий крик, третий поток слёз, третье «никогда». Она произносит это, едва переводя дыхание, глядя на дочку, потом на меня.

Я думал, что три раза — это предел. Что больше не будет. Что это наша окончательная, идеальная цифра.

Но каждый раз, когда она говорила «никогда», я просто молча обнимал её крепче.

Потому что знал: если она когда-нибудь скажет «давай ещё одного» — я буду готов.

Готов снова пройти через всё это. Готов держать её за руку, вытирать слёзы, ловить каждый её вздох, каждую улыбку. Готов любить её ещё сильнее, чем прежде.

А если нет — то и так уже больше, чем я когда-либо мечтал.