Чтение онлайн

Когда они шли обратно к стадию, Гефестион сказал:

— Ты знаешь, что этот человек все еще влюблен в тебя?

— И что же? Нужно быть, по крайней мере, любезным. Он чувствителен и все понимает правильно. Может, когда-нибудь у меня и возникнет в нем нужда, кто знает?

Хорошая погода устоялась. Филипп направился к Коринфскому заливу и захватил Навпакт, властвующий над проливом и морем. За лето царь прошел по стране за Парнасом, укрепляя города, ободряя союзников, прокладывая дороги, откармливая на пастбищах коней. Время от времени он делал ложные вылазки на восток, где афиняне и фиванцы усиленно укрепляли перевалы в горах. После этого он отходил назад, оставив врагов выдохшимися и утомленными, и устраивал игры или учения, чтобы его собственные солдаты не потеряли форму.

Даже сейчас он отправил посольство в Афины и Фивы, предлагая обсудить условия мира. Демосфен заявил, что Филипп, нападение которого было дважды отражено союзной армией, пришел в отчаяние; его просьба о мире — лучшее тому доказательство. Одним хорошим ударом на юге с ним будет покончено.

На исходе лета, когда пожелтел ячмень, росший между деревьями в оливковых рощах Аттики и Беотии, Филипп вернулся в Элатею, оставив гарнизоны во всех крепостях на западе от Парнаса. Форпосты Фив и Афин занимали ущелье в десяти милях к югу. Пока мирные предложения Филиппа не были отвергнуты, он ограничивался тем, что дразнил врагов. После все изменилось, пришло время показать свою силу. Армии Филиппа обошли форпосты с флангов и могли отрезать их от Фив в любую минуту, по желанию царя. На следующий день разведчики Филиппа донесли, что фиванцы ушли, и Филипп занял их укрепления.

Конники выглядели счастливыми; они чистили сбрую и оружие и холили своих лошадей. Предстоящая битва должна была развернуться в долине.

Ячмень побелел, оливки созрели. По календарю Македонии настал месяц Льва. В крепости царь Филипп давал праздничный пир в честь дня рождения сына. Александру исполнилось восемнадцать.

Элатею приукрасили: тканые ковры на стенах царского дома, мозаичный пол. Пока гости пели, Филипп заметил:

— Ты еще не попросил себе подарка. Чего бы тебе хотелось?

Александр улыбнулся.

— Ты сам знаешь, отец.

— Ты это заслужил, она твоя. Осталось недолго. Я возьму себе правый фланг, там вечно какие-то неполадки. Ты будешь командовать конницей.

Александр медленно опустил на стол свой золотой кубок. Его мерцающие глаза, зрачки которых расширились от выпитого вина и видений, встретились с черным блеском единственного глаза Филиппа.

— Если ты когда-нибудь пожалеешь, отец, меня уже не будет в живых, чтобы узнать об этом.

Назначение было встречено приветственными криками и здравицей. Сразу же вспомнили давние предзнаменования: победа в беге на Олимпийских играх, разгром иллирийцев.

— И третье, — сказал Птолемей, — то, что я помню лучше всего, потому что был в возрасте, когда верят в чудеса. Тот день, когда в Эфесе сгорел великий храм Артемиды. Пожар в Азии.

— Никто не мог рассказать, как это случилось, — вставил кто-то. — Войны ведь не было. Молния ударила или какой-то жрец опрокинул лампу?

— Нет, это сделали нарочно. Я слышал имя виновника. Гейро… Геро… какое-то длинное имя. Неарх, ты не помнишь?

Никто не вспомнил.

— Выяснили, зачем он это сделал? — спросил Неарх.

— Да, он сам охотно сказал, прежде чем его убили. Он сделал это для того, чтобы его имя помнили вечно.

Рассвет мерцал над низкими холмами Беотии, вереском и кустарниками, дочерна выжженными летним солнцем; там и тут виднелись серые валуны и каменный гравий. Темные и выцветшие, как вереск, закаленные, как камни, колючие, как терновник, через холмы к равнине устремились люди. Они скатились вниз по склонам и запрудили долину реки; толпа уплотнялась, но продолжала упорно прибывать.

Показались смутные очертания конницы; раскованные лошади осторожно ступали, пофыркивая в вереске; босые ноги всадников сжимали непокрытые седлами бока. Только доспехи и оружие слабо побрякивали и звенели.

Небо посветлело, но солнце еще пряталось за огромным массивом Парнаса на востоке. Широко простиралась омытая весенним разливом равнина. Река Кефисс, вернувшаяся в свое летнее лоно, журчала по камням. На востоке, еще погруженные в лиловую тень, виднелись розовые дома, стоявшие на террасах низкого склона Херонеи.

Поток людей замедлил свое движение, остановился и с двух сторон устремился на равнину. Впереди вырастала плотина из людей; первые косые лучи солнца заблестели на плотных, ощетинившихся копьями рядах.

Посередине лежали возделанные поля, питаемые рекой. В густом ячмене вокруг оливковых деревьев проросли мак и вика. Слышались голоса петухов, блеяние и мычание скота в загонах, резкие крики мальчишек и женщин, гонящих стада вверх по холму. И поток, и плотина выжидали.

В широкой горловине ущелья разбила на берегу реки свой лагерь северная армия. Конница спустилась вниз по течению, чтобы поить лошадей, не замутив воды для остальных. Люди снимали с поясов привязанные чаши и доставали скудный полуденный обед: плоские лепешки, яблоко или луковицу, щепоть грязной серой соли со дна сумки.

Военачальники оглядывали древки копий и дротики, проверяли боевой дух своих отрядов. Они нашли солдат по-хорошему напряженными, как натянутые луки, все чувствовали, что совершается нечто важное. Тридцать с лишним тысяч гоплитов, две тысячи конницы; но враг впереди был столь же многочислен: это будет величайшая битва всей их жизни. Кроме того, они не должны будут сражаться среди чужих: дома военачальник был земледельцем, соседом по деревне, единоплеменником и родичем, который расскажет в Македонии об их доблести или позоре.

К полудню длинный обоз доставил палатки и постели. Воины могли хорошо выспаться: все, кроме часовых. Царь захватил все прилегающие дороги, контролируя позиции. Армии впереди оставалось только ждать, когда он соизволит дать сражение.

Подъехав к запряженной волами повозке, нагруженной царскими шатрами, Александр сказал:

— Мой поставьте здесь.

Молодой дуб над рекой давал тень, у берега виднелось озерцо с гравийным дном и чистой водой. «Хорошо, — сказали про себя слуги, — нам не придется таскать воду». Александр любил купаться не только после сражения, но и, если это оказывалось возможным, до него. Какой-то ворчун сказал, что он и после смерти будет любоваться собой.

Царь сидел в своем шатре, принимая беотийцев, спешащих передать ему все, что они знали о планах врага. Фиванцы их угнетали, афиняне, клявшиеся помогать, только что публично продали Фивам; им больше нечего было терять от этого прыжка в неизвестность. Филипп принял их ласково, выслушал жалобы, повторявшиеся из века в век, обещал восстановить справедливость и собственноручно записал все, что они рассказали. Перед сумерками он поднялся на холм, чтобы оглядеться. Его сопровождали Александр, Парменион и македонский аристократ Аттал, следующий в командовании за Парменионом. Царские телохранители под началом Павсания ехали следом.