Чтение онлайн

Они двинулись дальше. От загона с пленными все еще доносился шум, мелькали огни. Александр упрямо шел вдоль реки, пробираясь между трупами лошадей и воинов, окруженных сломанными копьями, сарисами и дротиками. Наконец он остановился, именно там, где и ожидал Гефестион.

Мародеры еще не успели добраться до тел. Сияющие щиты, трофеи победителей, мягко блестели в лунном свете. Запах крови здесь был сильнее; эти израненные греки сражались упорнее всех. Река мирно журчала по камням.

Одно тело лежало отдельно, лицом вниз, ногами к реке: юноша с темными, красиво вьющимися волосами. Мертвая рука все еще сжимала шлем, перевернутый и наполненный водой. Шлем не опрокинулся, потому что фиванец пытался ползти, когда смерть настигла его. Кровавый след, по которому он возвращался, тянулся к груде мертвых тел. Александр осторожно, чтобы не расплескать воду, поднял шлем и подошел туда. Здесь в огромной луже крови лежал юноша, почти мальчик, с рассеченной артерией на бедре. Из открытого рта проглядывал сухой язык. Александр наклонился, дотронулся до тела и вылил уже бесполезную воду.

— Тот, другой, окоченел, но этот едва успел остыть. Он долго ждал.

— Он, наверное, знал, почему друг не приходит, — ответил Гефестион.

Невдалеке два тела лежали одно на другом, оба лицом в сторону врага. Старший — сурового вида, с густой подстриженной бородой — упал на младшего в предсмертной агонии. Обнаженная голова младшего была разрублена сабельным ударом, под плотью обнажилась кость. На неповрежденной части лица угасала редкая красота.

Александр опустился на колени и, как поправляют одежду, прилепил отрубленный кусок, вязкий от крови. Оглянувшись на Гефестиона, сказал:

— Я сделал это. Я помню. Он пытался ударить Букефала копьем в шею. Я убил его.

— Зря он потерял шлем. Ремешок, думаю, не выдержал.

— Я не помню второго.

Второй был пронзен копьем; в пылу боя копье выдернули, оставив огромную зияющую дыру. Лицо было искажено от боли; он умер в полном сознании.

— Зато я помню, — сказал Гефестион. — Он набросился на тебя, когда ты ударил первого. Ты не поспел. Тогда это сделал я.

Повисло молчание. Маленькие лягушки квакали в речных заводях. Торжествующе запела какая-то ночная птица. Сзади доносилось нестройное пение комоса.

— Это война, — сказал Гефестион. — Они наверняка сделали бы с нами то же самое.

— Да, да. Все в воле богов.

Он снова опустился на колени у этих двух тел и попытался расправить закоченевшие члены, но они были тверды, как дерево; глаза, когда Александр закрывал погибшим веки, открывались и вперяли в него свой мертвый взор. Наконец он чуть сдвинул тело мужчины, и оно легло рядом с юношей, обнимая его застывшей рукой. Александр снял с плеч плащ и, расправив, накрыл им лица обоих.

— Александр, я думаю, ты должен вернуться к комосу. Царь заметит твое отсутствие.

— Клит может петь намного громче. — Он оглянулся на темные очертания тел, запекшуюся кровь, черную в лунном свете, тускло сияющую бронзу. — Здесь, среди друзей, мне лучше.

— Ты обязан быть там, тебя должны видеть. Это победный комос. Ты был первым в атаке. Он ждал этого.

— Все знают, что я сделал. Я хочу, чтобы сегодня вечером меня почтили одним: сказав, что я не был там. — Он показал на мерцающий свет факелов.

— Тогда идем, — сказал Гефестион.

Они спустились к воде и смыли кровь с рук. Гефестион ослабил пряжку плаща и окутал им себя и Александра. Вдоль реки они пошли к густой тени ив, нависших над питающим их потоком.

Филипп закончил вечер трезвым. Когда он танцевал перед пленными, Демад, афинский эвпатрид, сказал ему со спокойным достоинством:

— Когда судьба отводит тебе роль Агамемнона, царь, не стыдно ли тебе разыгрывать Терсита?

Филипп был не настолько пьян, чтобы не почувствовать, что это был — при всей его суровости — упрек грека греку. Он остановил комос, велел омыть Демада и дать ему чистую одежду, накормил в своем шатре и на следующее утро отправил в Афины как посла. Даже во хмелю Филипп не потерял своей проницательности: эвпатрид принадлежал к партии Фокиона, которая выступала за мир, но повиновалась призыву к войне. Демад передал Афинам поставленные царем условия. Они были объявлены ошеломленному собранию и выслушаны с недоверчивым облегчением.

Афины должны были признать гегемонию Македонии; таковы же были условия мира, выдвинутые Спартой шестьдесят лет назад. Но спартанцы перерезали глотки всем пленным, взятым у Козлиного ручья, трем тысячам человек; они под звуки флейт разрушили Длинные стены и насадили тиранию. Филипп обещал освободить пленников, не требуя выкупа, не входить в Аттику, а форму правления предоставлял их собственному выбору.

Афиняне согласились, и останки павших были возвращены городу должным образом. Мертвых сожгли на общем погребальном костре, поскольку трупы невозможно было сохранить до дня окончательного установления мира. Костер был огромным; целый отряд поддерживал в нем огонь в течение дня; другие подносили трупы; всепожирающее пламя вздымало к небу дым от рассвета до заката, и люди пришли в изнеможение. Погибло более тысячи человек. Пепел и опаленные кости собрали в деревянные лари, за которыми должны были приехать посланцы Афин.

Фивы, измученные и лишенные помощи, сдались без каких-либо условий. Афины открыто выступили как враг, но Фивы, этот вероломный союзник… Филипп занял городскую цитадель, казнил или лишил имущества главарей антимакедонской партии и освободил Беотию. Никаких переговоров не было, мертвых фиванцев быстро сгребли в одну кучу. Воинов Священного отряда положили вместе в братской гробнице по праву героев; покой их охранял мраморный лев Херонеи.

Когда послы Филиппа вернулись из Афин, царь велел передать пленным афинянам, что они свободны, и вернулся к прерванному обеду. Он еще ел, когда один из гетайров попросил разрешения войти. Он отвечал за конвой.

— Ну? — спросил Филипп. — Что случилось?

— Государь, они просят свои вещи.

Филипп отложил лепешку, которой подбирал остатки похлебки.

— Просят что?

— Барахло из их лагеря, постели и все такое.

Македонцы открыли рты и выпучили глаза. Филипп хрипло захохотал, сжав ручки кресла и выставив вперед черную бороду.

— Они думают, — пророкотал он, — что мы выиграли у них игру в кости? Скажи, пусть убираются.

Когда послышался мерный топот уходящей колонны, Александр спросил:

— Почему бы не пойти дальше? Нам нет нужды разрушать город, они сдадутся, как только увидят наше приближение.

Филипп потряс головой.

— Ни в чем нельзя быть уверенным. Акрополь еще ни разу не сдавался, с того дня как был заложен.

— Ни разу? — Глаза Александра мечтательно загорелись.

— А когда город пал, это было победой Ксеркса. Нет, нет.

— Да, это правда.

Ни отец, ни сын не заговаривали о комосе или о том, что Александр в нем не участвовал; каждый радовался снисходительности другого.

— Но я надеюсь, ты, по крайней мере, не позволишь Демосфену вновь забрать их в свои руки.

Филипп провел по тарелке кусочком хлеба.

— Отними у них этого человека — они обзаведутся его статуей. Живой он не так похож на героя. Что же, ты сам очень скоро увидишь Афины. Я отправляю тебя как своего посла отвезти им погребальные урны.

Александр медленно оглянулся. В течение какого-то мгновения он подозревал, что стал предметом странной шутки. Он не мог представить, что, дважды пощадив Афины, избавив их от вторжения и постоя, отец не отправится в город сам как великодушный победитель, чтобы пожать плоды благодарности. Было ли это стыдом за комос? Политикой? Возможно ли верить ему?