Чтение онлайн

Он отдал приказ к атаке.

Кучка юношей продолжала сопротивляться. Они захватили каменный загон для овец, высотой примерно по грудь, но сарисы свистели над их головами. На затоптанной земле скорчился парнишка лет восемнадцати, прижимая к щеке выбитый глаз.

— Нам нужно уходить, — нетерпеливо сказал из середины загона тот, что был постарше. — Нас отрежут. Взгляните, взгляните же вокруг.

— Мы останемся здесь, — ответил юноша, принявший на себя командование. — Иди, если хочешь: здесь ты или нет — разницы никакой.

— Зачем губить свои жизни? Они принадлежат городу. Мы должны вернуться и посвятить себя защите Афин.

— Варвары! Варвары! — взвизгнул юноша, с ненавистью вглядываясь в окружившее их войско. Македонцы ответили каким-то невнятным боевым кличем. Улучив минутку, он продолжил, обращаясь к своему товарищу: — Защите Афин? Скорее мы погибнем вместе с ними. Филипп сотрет город с лица земли. Демосфен всегда это говорил.

— Ничто не определено, можно принять их условия… Смотри, они окружают нас; ты безумец, ты напрасно губишь наши жизни.

— Даже не рабство, полное уничтожение. Так говорил Демосфен. Я был там, я слышал его.

Сариса, пущенная из гущи нападающих, вонзилась ему в шею ниже подбородка и, дробя кости, перебила основание черепа.

— Это безумие, безумие, — пробормотал самый старший из афинян. — Я больше не участник в этой игре. — Кинув щит и копье, он полез через стену, по дороге срывая с себя шлем. Только один из защищавшихся, беспомощный из-за сломанной руки, смотрел ему вслед.

Остальные продолжали сражаться, пока один из македонских военачальников, приблизившись, не крикнул, что царь пощадит их, если они сдадутся. Тогда они сложили оружие. Когда их гнали к толпе пленных, по полю, усеянному трупами и умирающими, один из афинян сказал:

— Кто был этот жалкий человечек, сбежавший, когда бедняга Эвбий цитировал Демосфена?

И тогда человек со сломанной рукой, до этого хранивший молчание, ответил:

— Это был Демосфен.

К пленным приставили охрану, раненых, начиная с победителей, на щитах уносили с поля. Это заняло многие часы, день уже сменялся ночной темнотой. Побежденные лежали, надеясь на милость тех, кто находил их; многие, ненайденные, к утру, скорее всего, умрут. Мертвые тоже не были равны. Побежденные останутся здесь до тех пор, пока их города не попросят вернуть тела павших; эти трупы, о которых после взмолятся их семьи, были формальным признанием того, что поле боя принадлежит победителям.

Филипп, в сопровождении свиты, с юга на север пересекал эту бесконечную мертвую равнину, похожую на усеянный обломками кораблекрушения берег. Стоны умирающих отдавались в его ушах как заунывный свист ветра среди горных лесов Македонии. Отец и сын почти не разговаривали. Иногда какая-то веха битвы вызывала у Филиппа вопрос: он пытался в точности представить себе картину. Александр все еще был во власти Геракла, ему нужно было время, чтобы от нее освободиться. Он сделал все возможное, чтобы не оскорбить отца, который обнял его при встрече, ожидая приличествующих случаю слов.

Наконец они достигли реки. Здесь, на прибрежной полосе, не осталось следов панического бегства или борьбы за жизнь. Мертвые лежали грудой, ощетинившись оружием во все стороны, за исключением той, где их спины защищала река. Филипп посмотрел на тесно сдвинутые щиты.

— Ты прошел здесь?

— Да. Между ними и ахейцами. Ахейцы хорошо сражались, но эти стояли насмерть.

— Павсаний, — позвал Филипп. — Сочти их.

— В этом нет необходимости, — запротестовал Александр.

Подсчет занял какое-то время. Многие воины были погребены под телами убитых ими македонцев, их пришлось извлекать из-под трупов. Убитых оказалось три сотни. Весь Отряд лежал здесь.

— Я крикнул им, чтобы они сдавались, — сказал Александр. — Они ответили, что не понимают языка варваров.

Филипп кивнул и снова погрузился в свои мысли. Один из телохранителей царя, который считал павших, человек, кичившийся своим остроумием, положил два мертвых тела одно на другое и отпустил мерзкую шутку.

— Не трогай их, — произнес Филипп громко. Неуверенные смешки стихли. — Да покарают боги того, кто скажет, что эти люди сделали или позволили сделать над собой что-либо непристойное.

Он круто повернул лошадь и отъехал, сопровождаемый Александром. Павсаний исподтишка пнул ближайшее к нему тело.

— Что же, — заключил царь, — на сегодня все. Думаю, мы заслужили немного вина.

Ночь была чудесной. Полог царского шатра был откинут; не поместившиеся внутри столы и скамьи вынесли наружу. Присутствовали все военачальники, старые друзья, племенные вожди и послы разнообразных союзных государств, следовавшие за армией.

Сначала вино разводили водой, потому что в горле у большинства гостей пересохло, потом, когда жажду утолили, оно пошло по кругу неразбавленным. Каждый, кто чувствовал себя счастливым или думал, что счастливый вид пойдет ему на пользу, начинал новую здравицу, прославляя царя.

Повинуясь ритму старых македонских застольных песен, гости начинали хлопать, шлепать себя по бедрам, стучать по столам. Их головы были покрыты венками из разоренных виноградников. Когда хор запел в третий раз, Филипп поднялся на ноги и возглавил комос.

Гости выстроились в цепочку все, кто мог раздобыть факелы, размахивали ими над головой. Захмелевшие держались за плечи тех, кто стоял рядом. Шатаясь и прихрамывая, Филипп шел впереди, рука об руку с Парменионом. Его красное лицо лоснилось в отблесках пламени, веко мертвого глаза провисло, он выкрикивал слова песни с рычанием, словно это были боевые приказы. Скрытая в вине истина дала ему ощутить все значение этой победы; давно лелеемые мечты сбылись, впереди — неограниченное могущество, упадок и смерть извечного врага. Тонкий слой южной благопристойности спал, как сковывавший движения плащ, Филипп остался один на один со своими горными предками, завоевателями-кочевниками, он был верховным владыкой Македонии, дающим своим соплеменникам пир после величайшего из всех набегов.

Ритм песни вдохновил его.

— Ш-ш-ш-ш! — рявкнул он. — Слушайте:

Слова было легко заучить и еще легче пропеть. Песня промчалась по цепочке, как огонь по валежнику. С криками и топотом шатающийся комос, озаренный лунным светом, шел в ночи к прибрежным оливковым рощам. Здесь поставили загоны для пленных чуть ниже по течению, чтобы они не смогли осквернить воду. Пробужденные шумом от тревожного сна или одиноких раздумий, истощенные угрюмые греки поднимались и молча смотрели в темноту или друг на друга. Глаза победителей пылали в свете факелов, как угли.

Ближе к концу комоса, где танцевали юноши, Гефестион выскользнул из дружеских объятий соседей и направился под сень олив, поминутно медля и оглядываясь. Он держался рядом с комосом, пока не увидел, что Александр отделился от танцующих. Александр тоже озирался, зная, что Гефестион где-то рядом.

Они стояли под старым деревом с искривленным, покрытым наростами стволом толщиной в конское туловище. Гефестион дотронулся до коры.

— Кто-то сказал мне, что они живут тысячу лет.

— Этому, — ответил Александр, — будет что вспомнить. — Он провел рукой по лбу, сбросил свой венок на землю и придавил его ногой. Он был совершенно трезв. Гефестион опьянел в начале комоса, но его голова вскоре прояснилась.