Чтение онлайн

имеет честь пригласить вас на танцы

в честь своей дочери,

мисс Вивиан Эббот,

в пятницу, 18 декабря 1942 года,

в восемь часов.

Бальный зал отеля «Теодор»,

Торнтон, Луизиана.

Декабрь сорок второго. Должно быть, что-то вроде бала по случаю незабвенного шестнадцатилетия. Неужели во время войны устраивали подобные праздники?

Сидда перевернула карточку. Где, черт возьми, имя бабушки?

Ей стало не по себе. Это ошибка? Или сделано специально? А если так, что это означает?

Пришлось снова бороться с искушением набрать номер и спросить Виви. Но Виви дала ясно понять: «Не звони».

Сидда взглянула на часы. Девять. В Луизиане одиннадцать. Каро наверняка не спит. Сидит и цедит любимый черный кофе сорта «Коммьюнити». Единственная истинная ночная сова из всех я-я наверняка ответит на звонок, если только ее жизнь за последние дни не изменилась самым радикальным образом. До интервью в «Нью-Йорк таймс» Каро раз в два месяца обязательно звонила ей, и всегда после полуночи. Но со времени выхода оскорбительной статьи они ни разу не поговорили. С тех пор как Виви вручила свою фетву.

Схватив фонарик и поводок Хьюэлин, Сидда повела спаниеля к телефону-автомату. Дорога была пустынна, все отдыхающие уже улеглись.

Проходя мимо «Куино-лодж», она заметила, что в вестибюле все еще теплятся огоньки. Сразу стало немного легче оттого, что она всегда может зайти сюда, если устанет от одиночества. Ей нравилось собственное легкое возбуждение. Нравилось, с каким трепетом она ждет новых открытий о шестнадцатилетней Виви Эббот.

— Ем сырное печенье и слушаю чертовы компакт-диски, чем еще заняться? — ответила Каро, тяжело, с присвистом дыша. Должно быть, ее эмфизема опять разыгралась. — Как насчет тебя, подруга?

— Каро! Я здесь, на краю Соединенных Штатов, пытаюсь понять, что делать с остатком своей жизни.

— Гнусное занятие для такой красивой девушки, — невозмутимо произнесла Каро, почти идеально имитируя Граучо Маркса[55].

Сидда рассмеялась, представив, как Каро, отпустив очередную шуточку, пожимает плечами: «Ничего не могу поделать. Я своего рода наркоман».

Усевшись на узкую скамью в крошечной телефонной будке, оставшейся еще с пятидесятых, Сидда отстегнула поводок и скомандовала Хьюэлин сидеть.

— Не извращай это слово, черт возьми! — фыркнула Каро. — Я и без того сыта по горло окружающими, которым вздумалось твердить в один голос, что все они либо наркоманы, либо рабы привычек. Ты всего лишь мыслитель, и только. И была такой с четырех лет. Это в твоей натуре. Что еще новенького?

— Что-то ты не слишком удивлена моему звонку.

— А стоило?

— После… после той истории с…

— С этой толстозадой нью-йоркской репортершей? Брось, за кого ты меня принимаешь?

— За лучшую подругу матери.

— Это верно, — хмыкнула Каро и, помолчав, добавила: — Я еще и твоя крестная.

— Ты не сердишься на меня?

— Нет.

— Почему же не звонила? Не писала?

— Ну… цитируя нашего очкастого идиота Джорджа Буша, это было бы неблагоразумно.

— Каро, когда ты была благоразумной?

— Когда речь идет о моих друзьях, я иногда проявляю большую осмотрительность.

Сидда молчала, не зная, что ответить.

— Я послала Блейна и Ричарда посмотреть твою пьесу, — продолжала Каро. — Но ты уже знаешь это, верно? Я послала туда бывшего мужа и его бойфренда и потребовала подробного отчета.

Каро никогда не уставала удивлять Сидду. Много лет назад все пешеходы Французского квартала оборачивались при виде молодого Блейна, мужа Каро. В те времена он был неотразим. А когда бросил жену ради мужчины, с которым тайно встречался в Новом Орлеане, это потрясло всю вселенную я-я. Все это случилось восемь-девять лет назад. Пригрозив Блейну незаряженным ружьем и уничтожив целый альбом архитектурных эскизов к дому, который проектировал Блейн, Каро наконец его простила.

Два года назад, когда Сидда в последний раз была дома, она объяснила:

— Для меня это было потрясением, но не сюрпризом. И дело в том, что мне действительно нравится Ричард. Ради всего святого, человек умеет готовить! Никто не готовил для меня после смерти мамы!

Блейн перебрался в Новый Орлеан, к Ричарду, но они часто приезжали в Торнтон и останавливались у Каро, особенно после того, как у нее нашли эмфизему.

— Я знаю, что Блейн и Ричард видели спектакль, — ответила Сидда. — Мало того, мы с Коннором сводили их в ресторан. Но как это «ты их послала»?

— Так и послала. Я купила проклятые билеты, и я заявила этим голубкам, что, если они не вернутся с точным докладом о «Женщинах в лунном сиянии» и подробным описанием твоей внешности, костюма, голоса и манер, я донесу на них в полицию нравов Божественного Сострадания.

— И?..

— Дружки-любовники успокоили меня, посоветовав не волноваться. Утверждают, что ты была красивой, грациозной, только немного худой. Расстраивалась из-за мамы, но гордилась своими успехами. И они оба, цитирую, обожают Коннора Макгилла. Если ничего не путаю, Ричард сказал: «Он Лайам Нисон пополам с молодым Хенком Фондой, который провел несколько сеансов на диване психоаналитика».

— Исусе! — ахнула Сидда. — Как ты уживаешься с этой парочкой? Секунду, Каро… Хьюэлин, немедленно вернись, слышишь?!

Хьюэлин, медленно бредущая через дорогу в направлении озера, неохотно повернула.

— Прости, собака едва не удрала, — извинилась Сидда.

— Это секретный код или что? — осведомилась Каро.

— Нет, — засмеялась Сидда, сообразив, что только сейчас выдала фразу, типичную для я-я, желавших передать друг другу информацию тайком от окружающих. — Это Хьюэлин, театральная собачка.

— Та, которую ты повсюду с собой таскаешь?

— Да. У нее что-то вроде эпилепсии. Не хотелось бы оставлять на чужих людей. Коннор называет это щенпилепсией. Она на депрессантах.

— Только не говори, что у тебя на этом крыша поехала.

— Кто бы говорил! — огрызнулась Сидда. — Женщина, когда-то вырастившая целый выводок из четырех коротконогих гончих!

— Так что насчет этого парня, Коннора? Что насчет…

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — перебила Сидда, сменив тему. Она не хотела обсуждать отсрочку свадебных планов. — Как ты уживаешься с Блейном и Ричардом?