Чтение онлайн

Но стоило ей открыть рот, как слова снова вырвались отчаянным потоком.

— Папа, пожалуйста, пожалуйста, — заклинала она, готовая расплакаться. — Я сделаю все, что пожелаешь. Только, пожалуйста, не заставляй меня уезжать!

Тейлор Эббот снова посмотрел на стоявшую перед ним дочь. Светлые волосы стянуты шарфом на затылке, пижамная куртка сбилась на сторону, открывая веснушчатое плечо. Губы дрожали, глаза переполнились еще не успевшими пролиться слезами. Лицо бледное, под глазами синие круги. Прозрачная белизна ее кожи сейчас казалась анемичной, как начавшая желтеть по краям лепестков гардения. Тейлор до тошноты не выносил обнаженных эмоций. Именно это он ненавидел в собственной жене, вместе с запахом ее пота, тела, ежемесячным выделением крови.

— Виви, — бросил он, — никогда не умоляй. И не унижайся. Ты не нищенка.

С этими словами он прибавил звук, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и снова стал слушать новости с фронта, словно дочери не было в комнате. Но Виви продолжала стоять, изучая рисунок ковра. Она покорно дослушала известия о передвижении британских и индийских войск в Бирме. Наконец Тейлор Эббот открыл глаза, взглянул на дочь и ободряюще сказал:

— У тебя все будет в порядке. Вивиан. За тебя я не волнуюсь. Ни к чему. Ты пошла в Эбботов.

Отец кивнул, встал, выключил радио и направился к лестнице. Вивиан смотрела ему в спину. И видела только подтяжки, выделявшиеся на белом полотне рубашки.

— Скорее одевайся, — велела Багги, — не то опоздаешь на поезд. Пит отвезет тебя на вокзал.

— А папа? — вскинулась Виви. — Разве он не поедет? Я хочу с ним попрощаться.

— Твой отец просил его не будить, Вивиан Джоан. Пожалуйста, хватит с нас бед и неприятностей. Ты уже достаточно всего натворила.

— Но я не смогу увидеться с я-я, мама. Как же я уеду, не попрощавшись с ними? Мы все спланировали. Без этого никак нельзя.

— Вы прощаетесь уже целую неделю.

— Я-я — мои лучшие подруги, мать. Я должна с ними увидеться.

Но тут Багги, словно больше не в силах сдержать ярость, швырнула в лицо дочери простыни и подушки, которые все еще держала в руках.

— Прекрати! — злобно прошипела она. — Не желаю больше слышать ни слова о твоих драгоценных я-я. Больше тебе не о ком думать?

— Мама, — попросила Виви, на миг забыв о более формальном обращении, которым обычно пользовалась при разговоре с матерью, — не делай этого, пожалуйста. Они мои лучшие подруги. Я не могу оставить их просто так.

Багги одернула платье и поправила свитер.

— Неужели тебе мало тех страданий, которые ты причинила? Всему есть предел.

Но когда мать вышла из комнаты, Виви подумала: «О нет, мать, ты не права. Предела нет и быть не может».

Когда Пит распахнул перед сестрой дверцу «бьюика», мотор уже был прогрет.

— Боялся, что ты замерзнешь, — пояснил он. — Багги-сука все еще в доме?

— Проверяет, как там Джези. Может, мы опоздаем на поезд.

Пит сверился с часами и обошел вокруг машины, чтобы сесть за руль. Обычная упругая походка сменилась непривычно тяжелыми шагами.

— Хочешь затянуться? — спросил он, прикрывая дверцу.

Виви кивнула. Брат прикурил две «Лаки страйк» и протянул одну ей.

— Прости, что именно мне придется везти тебя, подруга, — пробормотал он.

— Ты-то в чем виноват? — отмахнулась Виви. Пит снял с языка табачную крошку.

— Ну и не твоя вина в том, что здесь так дерьмово.

— О чем ты? — удивилась Виви.

— Что бы ты ни натворила, все равно не заслуживаешь ссылки к проклятым пингвинам.

Виви попыталась улыбнуться:

— Если бы мать знала, что мы прозвали монахинь пингвинами, отправилась бы на тот свет.

— Ну уж нет. Стала бы замаливать наши грехи. Дьявол, она просто обожает каяться.

Пит похлопал себя по карманам куртки, словно искал что-то, и нервно глянул в зеркальце заднего вида.

— Сколько лет у нее руки чесались тебя наказать!

Виви пересчитала сумки с вещами, лежавшие на заднем сиденье, и выглянула в окно. Сад Багги казался почти мертвым. Плети клематиса и розы «Монтана» высохли и побурели.

— Что ты говоришь, Пит? — вздохнула она.

— Сестренка, я твой друг, ты ведь знаешь это, верно?

— Конечно.

— Поверь мне и берегись матери. Она тебя ненавидит. Держи ухо востро.

«Она моя мать. Она не может меня ненавидеть», — упорно думала Виви.

Пит крепко сжал руку Виви, грустно усмехнулся и пожал плечами:

— Я буду скучать по тебе, Вонючка.

Отняв руку, он полез под куртку и вытащил фляжку.

— Это на дорожку. Спер лично для тебя из отцовского бара.

Виви благоговейно, словно дар любви, приняла фляжку и сунула в сумочку.

— Я буду носить ее с собой как друга.

Она поцеловала Пита в щеку и краем глаза заметила серое пальто матери, спешившей к машине.

— Я ничего не скажу о курении, — процедила она, усаживаясь.

— Вот и хорошо, мать, — согласился Пит. — Не говори.

Устроившись на сиденье, мать принялась негромко напевать. Мелодия показалась Виви похожей на «Сальве, Регина»[59]. Питер немедленно начал свистеть, чтобы заглушить пение. По пути Виви опустила зеркальце над козырьком, словно чтобы посмотреть, не попала ли в глаз соринка. Но на самом деле ей хотелось рассмотреть лицо матери. Она сама не знала, что хочет увидеть, но надеялась уловить некое выражение, которое подскажет, как себя вести, что сказать и каким образом избежать изгнания.

Виви так и подмывало попросить мать замолчать и прекратить это идиотское пение. Хорошо бы связать ее по рукам и ногам, как глупую корову, и вывалить в кювет на обочине! А потом схватиться за руль, повернуть машину, нажать клаксон и помчаться по улицам родного города, провозглашая освобождение от этой женщины, считающей себя великомученицей нашего времени.

Но Виви не могла пошевелиться. Слишком тяжела была печаль.

У нее хватило сил только на то, чтобы спросить:

— Нельзя ли нам заехать к Каро? Они рано встают. Или к Тинси? Это по пути. Иногда Женевьева не может уснуть и читает ночи напролет.

— Неприлично врываться в чужой дом в такую рань, — наставительно заметила Багги. — Кроме того, твой отец подчеркнул, что мы должны ехать прямо на вокзал.

«Лжешь!» — едва не воскликнула Виви, но промолчала. Сказать такое означало публично обвинить мать в жестокости.

Виви взглянула на золотые часики с зелеными фосфоресцирующими точками. Четыре пятнадцать утра. Ничто никогда не будет прежним.

Она продолжала изучать Багги, теребившую четки. Она лжет, лжет бесстыдно. Виви в этом уверена. Лжет и счастлива от этого. Почему она так безмятежна?