Чтение онлайн

Дождь так и не кончался, на востоке постепенно разгоралось устрично-сероватое сияние. Было холодно и сыро, но по крайней мере не воняло.

Пресвятая Матерь Искупителя, если бы я хоть однажды могла бы увидеть пятна от рвоты на твоих прекрасных голубых одеждах, если бы увидела хоть однажды, как ты шлепаешь Спасителя по ревущей физиономии, тогда бы, наверное, не чувствовала себя такой беспросветной мразью. Ты, проклятая Вечная Дева, если бы ты могла хоть на секунду стереть с лица эту бессмысленную нарисованную улыбку и взглянуть на меня с таким видом, словно мы в одной лодке, я бы не отчаивалась так сильно.

Я не была девой. От меня несло. Руки воняли детским дерьмом, рвотой и табаком. Даже дезодорант, которым я побрызгалась, не заглушил этот запах. Ничто не может заглушить запах жизни. Я боялась, что мои дети умрут. Боялась, что умираем мы все.

Изо рта вырывались белые облачка пара. Туман сгущался, и скоро я уже не видела даже собственных ног.

* * *

Я заставила себя подождать до половины седьмого, прежде чем позвонить Вилетте. Наврала ей, что дело срочное, и она пришла. А пока готовила детям завтрак, я накрасила губы и причесалась. И по-прежнему старалась не плакать. Порылась в шкафчике бюро, где Шеп держал наличные, но там осталось только две пятерки. Мне требовалось больше.

— Вилетта, у тебя есть деньги?

Я просила денег у цветной няни.

— Нет, мэм, только на автобус. А что вам нужно?

— Куча денег, — коротко бросила я.

— Тогда пусть мистер Роберт Б. Энтони с телевидения выпишет вам чек на миллион долларов, — засмеялась она, давая Лулу бутылочку с «Севен-ап», чтобы подлечить расстроенный желудок.

— Присмотри, чтобы Малыш Шеп съел свою овсянку, иначе не успеешь оглянуться, как печенья уже не будет.

— Да, мэм, — кивнула она, намазывая маслом кусочек тоста для Сидды. — Куда это вы в такой дождь?

— К исповеди. Хочу получить отпущение грехов.

— Эти старые святоши все хитрые как кошки. Держите ухо востро с этими злющими-хитрющими котами.

— Вернусь через час-полтора, — пообещала я.

— Хорошо, миз Виви, потому что мне нужно сразу же ехать к миссис Дегре. У нее сегодня бридж-пати.

В церкви Святого Антония меня не знали. Туда ходили одни итальянцы. Церковь была древнее и темнее, чем Божественное Сострадание, и все эти итальянцы обожали искусственные цветы. Тонны искусственных цветов. Я не была в этой церкви с детства, когда мать водила меня на похороны своей подруги.

Под пальто от Живанши на мне были только лифчик и трусики. Какая разница? В конце концов, это не грех, тем более что я накинула на голову покрывало.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Со времени моей последней исповеди прошло две недели.

Я пыталась глубоко вздохнуть, но что-то застряло в груди. Сердце билось чересчур сильно, и я не могла дышать.

Я не знала этого священника. И не могла исповедаться в нашей Деве Божественного Сострадания. То, что я собиралась сказать, было чересчур, черт побери, слишком, для моего собственного прихода.

Я вдыхала его запах, исходящий с той стороны решетки. Прижалась к ней носом и вдыхала запах. Запах ладана и переплетенных в кожу псалтырей. Потертый бархат скамеечки для коленопреклонений царапал мои колени. Мне было ужасно неудобно. Все тело чесалась. Чесалось уже четыре с половиной дня. Чесалось ужасно. Я лезла на стенку, и ничего не помогало. Я уже истратила два пузырька лосьона от солнечных ожогов, перепачкавшего половину моих платьев, и все зря. Позвонила доктору Бо Поше и попросила что-то посильнее. Он пообещал оставить бутылочку в аптеке Борделона. Спасибо Господу за Бо. Пусть он детский доктор, но никогда не отказывал мне в помощи.

Мне было двадцать девять, почти тридцать. Я не могла свободно дышать. Давили грехи. Душили, как чья-то жесткая ладонь.

Я потуже закуталась в пальто от Живанши.

— Отец, я виню себя в дурных мыслях по отношению к моей семье.

— Были ли эти мысли нечисты?

— Нет, отец.

— Ты питаешь ненависть к мужу?

— Да, отец. И к детям.

— И сколько раз у тебя возникали мысли о ненависти к любимым?

— Не знаю, отец. Не сосчитать.

— И каковы же эти дурные мысли?

Я понимала, что придется все ему сказать. Он священник, представитель Бога на земле. Я обязана признаться во всех своих грехах. Тогда, может, смогу есть. Тогда, может, смогу спать.

Мои ладони чесались. Зуд пробирался даже под кожу. Я с силой вонзила ногти в ладонь. Я не хотела открывать свои потаенные мысли этому священнику. Не доверяла идущему от него запаху тушеной капусты.

Но мне требовалось отпущение. Молитва, которая вернула бы меня в мой крохотный дом и не позволила убить четверых милых деток.

— В мыслях, — прошептала я, — мне хочется бросить детей и до полусмерти избить мужа. Хочется убежать. Хочется, чтобы меня не трогали. Хочется быть знаменитой.

— Достаточно ли у тебя мужества, чтобы приносить жертвы?

— Да, отец.

— Имеешь ли ты необходимые здоровье и возможности, чтобы выполнять обязанности жены и матери?

— Да, отец.

— Что ж, — начал он, поерзав на стуле, — семейная жизнь — дорога, проходящая через горы и холмы. Принеся брачные обеты, ты вступила в жизнь, связанную с долгом и обязанностями. Необходимо усвоить драгоценные уроки терпения и смирения из бесконечной скорби Пресвятой Девы Марии, матери нашего Блаженного Создателя. Попроси ее научить тебя молча, терпеливо нести свой крест, в полном послушании воле Господней. Мы пришли в этот мир, чтобы страдать. Только через страдания можно достичь счастья, слава приходит через унижения. Твоя главная обязанность — жить с мужем в любви, согласии и верности и растить детей в католической вере. Дурные мысли должно изгонять.

— Но, отец, что, если ничего не получается? — спросила я.

— Значит, ты совершаешь грех неверия в страсти искупителя своего. Придется тебе покаяться. Налагаю на тебя епитимью: три раза прочтешь «Отче наш» и семь — «Аве Мария», медленно перечисляя каждую из семи скорбей Марии. А теперь силой Господней, данной мне, я даю тебе отпущение грехов во имя Отца, Сына и Святого Духа. Иди с миром и не греши.

Я вышла из церкви и села в машину. И по-прежнему пахла своими детьми. Пришлось закурить. Следует покаяться, если хочешь заслужить прощение.

В машине было холодно. Я снова закуталась в пальто от Живанши. Снова закурила.

И долго смотрела на бархатную коробочку, где лежало кольцо. Подарок на шестнадцатилетие. Шеп не имел никакого отношения к этому кольцу. Оно принадлежало мне. Память об отце. Я могла брать в магазинах все, что угодно, за счет Шепа. Денег у меня никогда не было. И счета в банке тоже. У меня не было ничего своего, кроме этого кольца.

Пятьсот долларов. Оценщик в «Лаки пон» просто отдал мне деньги. И не захотел знать, откуда у меня это кольцо.