Чтение онлайн

– Ну, поболтали вы с продавщицей, а депутат-то причем?

– А при том! Куканов там шлялся у него пьянущий!

– Он, что ли, стрелял? – спросила баба Маша, и Анатолий Михайлович порадовался, что не ему пришлось задавать этот вопрос.

– Какое там! Он башкой своей с разбегу в забор бы не попал, а не то что в депутата из ружья. Не, Витька, конечно, хороший человек, но в депутата стрелять никак не мог.

– Ну вот… - сказал Бусыгин.
– Что уж ты такое говоришь, баб Нин? То есть если человек хороший, он, по-твоему, в депутатов должен стрелять?

– Да я бы этих депутатов своими бы руками передушила! А с первого бы знаешь с кого начала?

– С кого?

– Не знаешь?

– Нет.

– А ты подумай, – сказала Нинка и многозначительно повела глазами.

– Уж лучше и не думать…

– Вот-вот.

– Грешница ты, баба Нина, великая за такие мысли… - усмехнулся Бусыгин.
– А в милиции тебе сказать все равно нечего.

– Что? – вскинулась Нинка.
– Да я вообще все видела! Все знаю! Знаю, кто это сделал!

 Он выдержал паузу, боясь спугнуть возможную удачу, и сделал недоверчивую мину на лице:

– Ну, кто?

– Бог! – торжественно провозгласила Киселева и все пассажиры разом посмотрели на нее. У Бусыгина даже перехватило дыхание, и он не нашелся, что же еще и под каким соусом можно спросить и куда развернуть разговор.

– Бог его наказать хотел или припугнуть за грехи, – уже спокойно сказала она.
– и послал стрелу огненную через ангела своего. Вот уж видела – так видела, - врать не буду.

 Пассажиры, и Бусыгин в том числе, вежливо замолчали и стали смотреть в окна. Всем стало окончательно ясно, что милиции Киселевой говорить, действительно, не о чем.

 К половине первого вернулся Бондарев. Его мотало еще сильнее. Форменные брюки немного сползли, и из-под кителя показалась рубашка. Фуражка просто каким-то чудом держалась на голове. Он преодолел подножку и проход между рядами, а потом сделал еще один шаг и повис, болтаясь, над Бусыгиным. Свой пакет он держал почему-то не за ручки, а посередине, и поэтому из него свесилась, чуть не падая, почетная грамота.

– Ой, стыдоба… - простонала соседка строгой Луговской пассажирки.
– Вот она, милиция наша!

 Участковый ничего этого не слышал. Он стоял, раскачиваясь на поручне, и улыбался.

– Командир! – заорал он, как будто «командир» ехал в танке по соседней улице. – Когда поедем?

– Уже, - сказал водитель, разложил деньги и билеты по местам и завел двигатель.

– Андрюха, - сядь, упадешь, - потянул милиционера за китель Бусыгин.

 Бондарев плюхнулся на сиденье и посмотрел на Анатолия Михайловича, будто видит в первый раз; однако, приглядевшись, понял, что это не так. Он обвел глазами автобус и показал пальцем на бывшего следователя.

– Вот! – сказал он. – Это такой человек! Это такой человек!

 В этот момент автобус поехал.

– Михалыч! – продолжил участковый. – Я все знаю. Дай пять!

 Михалыч дал пять. Участковый пожал ему руку и сказал:

– Я тебя… уважаю.

 И попытался встать. Бусыгин дернул его обратно. Грамота выпала из пакета и один из солдатиков наклонился и поднял ее.

– И ведь никто не знает! – сокрушался Бондарев. – Никто!

 Он привстал и обратился к пассажирам:

– Знаете, какой это человек?

 Пассажиры сделали вид, что не знают.

 Милиционер три или четыре раза махнул в отчаянии рукой, а потом поднял большой палец и сказал:

– Вот такой человек.

 Он протянул свою длинную руку через Нинку и показал большой палец пассажирам впереди:

– Вот такой! – взревел он.

 Потом он повернулся к соседнему ряду и подтвердил все выше сказанное:

– Вот такой вот!

 И, наконец, повернулся назад:

– Вот такой!

 Солдат протянул ему грамоту:

– Держи.

– Ты кто?!

– Грамоту держи.

– А-а! – Бондарев взял грамоту и с пятой попытки засунул ее в пакет. Потом попытался встать.

 Михалыч, который просто горел со стыда от этих выступлений, схватил его за плечо и осадил:

– Ну, тихо… тихо, Андрюха… Чего ты…

– А-а! Тихо! – сказал участковый и зашептал.
– Тихо… Мы конспираторы… Баб Нин, Баб Маш, - конспираторы… У нас конспирация…

– Ну ладно, ладно, - успокаивал его Бусыгин.

– Ладно, – повторил как эхо Бондарев и затих.

 Минуты три он сидел спокойно, а потом вскинулся, стал шарить по карманам и достал сигареты.

– Подымить надо, - заявил он.
– Ты как, Михалыч?

 Бусыгин отобрал у него сигареты и участковый, состроив обиженную мину, отвернулся в противоположную сторону. А ведь мог бы, как говорится… Ведь он был на полторы головы выше, чем «Михалыч», моложе и здоровее.

 Много чего еще пришло ему в голову по дороге до Лугового. Во хмелю он был добр и покладист, как и в своей трезвой жизни, но, в то же время, очень предприимчив…

Через сутки на той же автостанции, только на другой скамейке – не на той, на которой дремал Анатолий Михайлович, - сидел Артем. Он вместе с другими пассажирами ждал запаздывающий автобус. Пассажиры говорили, что он уехал подремонтироваться и считали, что лучше подождать, чем «все будет как в прошлый раз», когда он сломался посередине между Старым Селом и Луговым. Вереницын от нечего делать рассматривал людей, собравшихся на остановке, – как они говорят, какие у них жесты, манеры. Он более-менее забыл про свой «подвиг разведчика», вернее, уже не считал его подвигом. Он больше думал о том, что здесь, на автостанции, все местные жители похожи друг на друга и делают все в своем, совершенно местном стиле. «Они похожи… На кого же они похожи?» – думал Артем и пять и семь и десять минут, - пока не было автобуса. В них было что-то общее, что можно было назвать одним словом… Оно вертелось у него на языке и все никак не приходило на ум.

 Тут, будто из ниоткуда, рядом со скамейкой появился невысокий поджарый мужик запенсионного возраста, в вытертом и обвисшем пиджаке, в очках со сломанной дужкой, примотанных к голове бельевой резинкой. Он подошел к Артему и поначалу просто сел рядом с ним. Потом он начал выказывать какое-то странное нетерпение, ерзать, заглядывать под лавку. Вереницын догадался - тот ждет, что он уйдет. Он уже собрался встать, когда мужик сказал:

– Извини, брат, не удивляйся.

 И полез под лавку.