Чтение онлайн

Между тем 6 июня 1981 года ЦК КПСС направил в адрес ЦК ПОРП, чей Пленум был запланирован на 9 июня, письмо с настоятельной рекомендацией принять решительные меры против оппозиции. Однако С. Каня, выступавший с докладом, опять, вопреки мнению консерваторов, так и не решился на этот шаг. Тогда «партия бетона», вождями которой были три члена Политбюро и секретари ЦК Стефан Ольшовский, Тадеуш Грабский и Мирослав Милевской, бывшие кураторами всей идеологии и силовых структур, перешли в атаку. На IX съезде ПОРП, который состоялся в конце июля 1981 года, они добились отставки ряда самых ненавистных «либералов», в частности вице-премьера М. Ягельского. Однако и сами консерваторы понесли потери: вместе с ним в отставку был отправлен секретарь ЦК Т. Грабовский, которого Москва тоже рассматривала в качестве возможного «военного диктатора». Но к тому времени члены высшего советского руководства, прежде всего Л. И. Брежнев, Ю. В. Андропов и Д. Ф. Устинов, остановили свой выбор на В. Ярузельском, к которому у них возникла личная симпатия. Вероятно, окончательно вопрос о том, что именно он сменит С. Каню на посту лидера партии, обсуждался с Л. И. Брежневым на его даче в Крыму, куда они приезжали 14–15 августа 1981 года [1129] . Затем 27 сентября, вскоре после встречи А. А. Громыко со своим польским коллегой С. Ольшовским, Политбюро ЦК утвердило проект письма Л. И. Брежнева на имя В. Ярузельского.

18 октября 1981 года состоялся очередной Пленум ЦК ПОРП, на котором С. Каня, который к тому времени стал сильно злоупотреблять, был отправлен в отставку, и новым Первым секретарем ЦК ПОРП был избран действующий председатель Совета Министров и министр национальной обороны генерал армии Войцех Ярузельский, сконцентрировавший в своих руках всю высшую партийно-государственную и военную власть в стране [1130] . Через пару дней после этих событий в Москве состоялось совещание руководящего состава Министерства обороны СССР во главе с маршалом Д. Ф. Устиновым. Главком войск Варшавского договора маршал В. Г. Куликов вновь заявил, что без ввода союзных армий «ситуацию в Польше не поправить». Однако все остальные участники этого совещания — маршалы Н. В. Огарков и С. Л. Соколов и генералы армии А. А. Епишев и А. И. Грибков — высказались против подобного шага, что и решило его исход. После его окончания Д. Ф. Устинов уехал в Кремль на заседание Политбюро, где большинство его членов, включая М. А. Суслова и Ю. В. Андропова, тоже посчитали невозможным проведение «силовой акции в отношении Польши», даже «если к власти придет новое руководство, пусть даже социал-демократы, с которым будем пытаться сотрудничать». В итоге маршал Д. Ф. Устинов дал указание В. Г. Куликову и А. И. Грибкову сообщить В. Ярузельскому, что в настоящее время полякам «следует больше полагаться на собственные силы в восстановлении порядка в стране и не надеяться на то, что некий старший брат придет и обо всем позаботится» [1131] . Хотя еще 23 февраля 1981 года, выступая на XXVI съезде КПСС, Л. И. Брежнев заявил с трибуны: «Социалистическую Польшу, братскую Польшу мы в беде не оставим и в обиду не дадим». Об этом же говорил и М. А. Суслов 16 ноября 1981 года на очередном Пленуме ЦК в своем докладе «О Польском кризисе и линии КПСС», по которому было принято отдельное Постановление ЦК [1132] .

Между тем 2–4 декабря 1981 года в Москве состоялось плановое заседание Комитета министров обороны Варшавского Договора, в центре которого был «польский вопрос». Начальник польского Генерального штаба генерал брони Флориан Сивицкий предложил своим коллегам принять заявление от имени КМО «О положении в Польше» и осудить в нем «действия контрреволюции и вмешательство во внутренние дела Польши со стороны НАТО». Его активно поддержали министры обороны ГДР, ЧССР и БНР генералы армии Хайнц Гофман, Мартин Дзур и Добри Джуров. Однако главы военных ведомств ВНР и СРР генерал армии Лайош Цинеге и генерал-лейтенант Константин Олтяну, сославшись на отсутствие необходимых полномочий, не поддержали это предложение. Как позднее утверждал генерал армии А. И. Грибков, данное обстоятельство вызвало у В. Ярузельского полное недоумение и, заявив о том, что «союзники загоняют нас в безвыходное положение и оставляют одних», сам поставил вопрос о возможности ввода советских войск в том случае, «если ситуация в Польше станет критической» [1133] .

Однако, как позднее уверял сам В. Ярузельский, его тревога на сей счет не осталась без внимания советской стороны, и 3 декабря маршал В. Г. Куликов, связавшись с ним по телефону, якобы оговорил возможность осуществления подобной акции 8 декабря. О существовании такого плана ввода войск, правда намеченного на 14 декабря, в своем интервью одному из российских журналов говорил и генерал армии В. П. Дубынин, который в то время командовал 8-й танковой дивизией в Белорусском военном округе [1134] , хотя никаких других достоверных свидетельств на сей счет нет. Между тем уже 7 декабря 1981 года по личному указанию Л. И. Брежнева в Варшаву вновь прилетел В. Г. Куликов, который в разговоре с В. Ярузельским и Ф. Сивицким передал им «пожелание» Москвы о том, что «стабилизировать обстановку в стране можно только через введение военного положения».

К тому моменту и сам В. Ярузельский уже окончательно пришел к выводу, что без введения военного положения не обойтись. Хотя, как утверждают ряд авторов (С. Я. Лавренов, И. М. Попов [1135] ), решение о необходимости введения такого положения без обозначения конкретной даты было принято еще в середине сентября 1981 года на заседании Совета обороны ПНР. Правда, тогда С. Каня, остававшийся еще Первым секретарем ЦК, всячески уходил от начала его реализации. Но уже 17 сентября из Москвы было получено, по сути дела, директивное письмо ЦК КПСС «Тенденции развития обстановки в Польше и направления наших возможных действий», где говорилось о необходимости решительных шагов «для предотвращения утраты завоеваний социализма в Польше». И с этого момента в Министерстве национальной обороны началась конкретная работа по разработке такого плана, которую возглавил генерал Ф. Сивицкий. Хотя секретарь ЦК К. В. Русаков, который в начале декабря 1981 года вернулся из Польши, ссылаясь на сведения, полученные нашим послом Б. И. Аристовым, заявил, что якобы В. Ярузельский, выступая перед первыми секретарями воеводских комитетов партии, «не дал ясной и четкой линии, что все-таки будет в ближайшие дни», хотя в кулуарах совещания назывались три возможные даты введения военного положения в стране — 12, 13 и 20 декабря. Более того, 9 декабря Ю. В. Андропов и Д. Ф. Устинов по этому же поводу сами звонили своим польским коллегам М. Милевскому и Ф. Сивицкому, которые на их вопрос о том, «какие и когда намечаются меры», ответили: «Мы даже не знаем, что думает генерал». В итоге, как заключил сам Ю. В. Андропов, «получается, что или Ярузельский скрывает от товарищей план конкретных действий, или он просто уходит от проведения этого мероприятия» [1136] .

Однако уже вечером 12 декабря 1981 года на всей территории Польши была отключена вся телефонная связь, а в полночь 13 декабря во все польские города вступили армейские части. Ранним утром по польскому телевидению выступил сам В. Ярузельский, который объявил гражданам страны о введении военного положения для того, чтобы «связать руки авантюристам, прежде чем они столкнут Отчизну в пучину братоубийственной войны». Он объявил, что с этого дня вся полнота власти переходит к Военному совету национального спасения (ВСНС) в составе 23 человек. Его председателем стал сам Войцех Ярузельский, а членами — начальник Генерального штаба генерал армии Флориан Сивицкий, министр внутренних дел генерал брони Чеслав Кищак, заместители министра национальной обороны генералы брони Эугениуш Молчик, Збигнев Новак и Тадеуш Тучапский, начальник Главпура генерал дивизии Юзеф Барыла, главком ВМС адмирал Людвик Янчишин, главком ВВС генерал дивизии Тадеуш Крепский, главком ПВО генерал брони Лонгин Лозовицкий, командующие Варшавским, Силезским и Поморским ВО генерал брони Влодзимеж Олива и генералы дивизии Генрик Рапацевич и Юзеф Ужицкий, министр горнорудной промышленности и энергетики генерал дивизии Чеслав Пиотровский, министр администрации и экономики генерал дивизии Тадеуш Хупаловский и другие [1137] .

Чисто формально в состав ВСНС не был введен ни один видный партийный функционер, но де-факто в его работе принимали активное участие четыре члена Политбюро ЦК ПОРП: секретарь ЦК по силовым структурам Мирослав Милевский, секретарь ЦК по идеологии Мариан Ожеховский, вице-премьер Мечислав Раковский и министр иностранных дел Стефан Ольшовский. Между тем в исторической науке и публицистике до сих пор не прекращается спор, кто реально принимал все важнейшие решения. По одним оценкам, это был «триумвират» в составе В. Ярузельского, Ф. Сивицкого и Ч. Кищака, а по иным — это была «Директория», в которую, помимо вышеназванных персон, входили еще и четыре члена Политбюро: М. Милевский, М. Раковский, С. Ольшовский и К. Барциковский.

Между тем еще накануне введения военного положения органы МВД под руководством первого заместителя министра Богуслава Стахуры, нового главы Службы безопасности Владислава Частони и его заместителя Генрика Данковского начали аресты всех активистов «Солидарности», Конфедерации независимой Польши, Польской социалистической партии труда и остальных оппозиционных организаций. В первые же дни военного положения были арестованы и направлены в центры интернирования более 3 тыс. активистов, включая Леха Валенсу, Анджея Гвязду, Мариана Юрчика, Яна Рулевского, Северина Яворского, Анджея Розплоховского, Яцека Куроня, Адама Михника и других. Причем надо заметить, что, вопреки всевозможным байкам, все эти центры располагались в комфортабельных пансионатах и домах отдыха МВД с очень приличным питанием и добротными условиями проведения досуга. А главного «оппозиционера» Л. Валенсу вообще поселили на правительственной вилле, где в свое время под домашним арестом содержался В. Гомулка. Кроме оппозиционных активистов, были также интернированы и ряд видных членов прежнего партийно-государственного руководства в количестве 37 человек, на которых военные власти возложили ответственность за кризисную ситуацию в стране. Среди этих «счастливчиков» оказались бывший Первый секретарь ЦК ПОРП Эдвард Герек, бывшие премьер-министры Петр Ярошевич и Эдвард Бабюх, бывшие вице-премьеры Тадеуш Вжащик, Францишек Каим и Тадеуш Пыка, бывший секретарь ЦК Ежи Лукошевич и другие.

Военное положение, введенное в стране, означало не только введение привычного комендантского часа, но и милитаризацию промышленности. На все предприятия угледобычи, металлургии, машиностроения, судостроения, транспорта и энергетики были направлены военные комиссары, а рабочие и инженерно-технический персонал всех стратегических отраслей объявлялись призванными на военную службу и отныне за любые нарушения трудовой дисциплины подвергались наказаниям по войсковым уставам. Все забастовки были запрещены, а независимые профсоюзы распущены.

На следующий день А. А. Громыко и секретарь ЦК К. В. Русаков направили в Политбюро ЦК проект заявления ТАСС о введении военного положения в Польше, которое надо было согласовать с В. Ярузельским. Судя по дневнику Л. И. Брежнева, он лично переговорил с ним по этому вопросу, и 15 декабря заявление было опубликовано [1138] . Спустя два месяца, 16 февраля 1982 года, Л. И. Брежнев по тому же телефону лично обсудил с В. Ярузельским вопрос о его официальном визите в Москву. А уже 1–2 марта он принимал польского лидера в советской столице, где вместе с Н. А. Тихоновым, Д. Ф. Устиновым и А. А. Громыко провел переговоры по всему комплексу межгосударственных и международных проблем [1139] .

Как уверяют ряд историков (А. Д. Богатуров, В. В. Аверков), в начале 1980-х годов очередной конфликт двух сверхдержав определялся соперничеством за глобальное лидерство в мире [1140] . Москва, как и Вашингтон, стремилась к установлению преобладающего влияния на международные дела, и, сознавая это, властные элиты обеих держав всячески старались приписать сопернику самые зловещие намерения, чтобы отвлечь внимание от проявлений своего экспансионизма. Причем, если в 1970-х годах Вашингтон в международных делах проявлял относительную сдержанность, то уже к началу 1980-х годов пораженческий «вьетнамский синдром» начал заметно ослабевать, и новые лидеры США стали стремительно возвращаться к традиционным методам утверждения своего мирового господства. В свою очередь советские лидеры, уже давно отказавшись от прежней концепции «мировой революции», также довольно крепко встали на позиции двух новых доктрин — «социалистического интернационализма» и «солидарности с борьбой народов за свое социальное и национальное освобождение», — которые позволяли теоретически обосновать возможность вмешательства Москвы в любой региональный конфликт, где либо наблюдалась прямая угроза единству социалистического лагеря, либо намечались какие-то признаки освободительных движений, межэтнических и социальных конфликтов. При этом новые партийные идеологи, прежде всего М. А. Суслов и Б. Н. Пономарев, отбросив давнюю доктрину «саморазрушения капитализма из-за внутренних противоречий и обострения классовой борьбы», переключились на «периферийную стратегию ограничения капитализма во всех окраинных регионах мира». Что касается идеологии внешней политики США, то в те годы она все больше стала приобретать характер «либерального экспансионизма». Чисто терминологически американские политики все еще оставались в рамках прежних постулатов о «защите свободы, демократии и американских ценностей» от любых «посягательств коммунистов», однако в реальности это означало фронтальное противостояние советскому влиянию по всем окраинным зонам международной системы. Теперь все американские стратеги стали трактовать «защиту интересов свободы и демократии» только в терминах «передовое базирование», «превентивная стратегия» и «активная оборона», что позволяло им с легкостью обосновать необходимость своего вмешательства в любой конфликт в любом регионе мира.